?

Log in

No account? Create an account
Хулио Кортасар [entries|friends|calendar]
Кортасар

[ website | My Website ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

[25 Feb 2008|04:09pm]
***
6 comments|post comment

[11 Sep 2007|07:57pm]
Карлу выманила на улицу нужда. Остро захотелось хрустящих свиных ушек. Бабушкины пирожки становились от недели к неделе всё суше, мясо сменила капуста, затем картошка. Всухомятку не полакомишься. И тогда Карла решилась. Собирала силы день-два, когда желание отведать ушек стало непереносимым быстро собралась, как в омут с головой, выскочила. Отремонтированный подъезд уже не пах краской. В свежем лифте написали новые гадости. Впрочем, неважно, к китайцам!
Улица удивила Карлу плавностью. Словно всё вокруг - дома, дорога, стены домов, люди и даже воздух состоят из вытертого на сгибах бархата. Она привыкла, что тут всегда осень, но не настолько же. Главное спуститься в подземный переход, где завывает и почесывается ветер, пройти мимо зева метро, на другой стороне будет тебе китайская лавочка. Всего ничего, спуститься, пройти, подняться. Оробела, почувствовав подвох, преодолела приступ тошноты, спустилась.
А тут также, киоски, киоски. Прокурено, сыро. Вентиляция доносит запах невидимой Венеции, плеск каналов. Постояла послушала. Сделала вид, что покупает клей, вот и остановилась. Рядом клянчила подаяния нищенка с младенчиком на руках. Ребенку года два-три и очень странно он спит, благостно. Обычно дети в таком возрасте шумно играют, егозят, не находят себе места. Карла нахмурилась. Она где-то читала о том, что существует мафия, детей берут напрокат, опаивают дурманом или водкой, чтобы не мешали попрошайничать. Лица не видно, но спит. У нищенки тоже лица, вроде, нет, бурое, бугристое место говорит о непростой судьбе и сложностях в отношениях с окружающим миром. Про сложности Карла хорошо понимает, вздыхает. Вспоминает про ушки и начинает бежать в сторону дальнего выхода.
На другом берегу улицы снесли все лавочки, из-за чего освободившиеся проходы к метро кажутся одним большим лишаем, выгоревшим на жаре. Китайской лавчонки тоже не существует. Куда катится мир и как же прожить в такой нестабильной стране. Более всего Карла раздосадована на себя, что позволила вкусовому недомоганию выгнать себя из квартиры. Столько держалась, а тут. Гурманка хренова. Сплюнув, она возвращается к переходу.
Всё те же киоски, та же нищенка. Сердце ойкает. Она смотрит на попрошайку, та, почувствовав интерес, начинает заунывную мантру. Одежда ребенка изгваздана, засалена, бедное существо. Карла одними глазами показывает на ношу, покажи, мол. Уродка лыбится и во рту у неё не оказывается передних зубов. Лишь клыки по бокам - сверху и снизу. Как у вампиров в ужастиках.
- Спит, - шуршит её отсутствующий голос, полный фальшивого умиления.
- Врёшь, сука, врёшь - проявляет неожиданную для себя активность Карла. - Чем ты его опоила, дешёвка.
- Иди откуда шла - Неожиданно начинает повышать голос попрошайка и в речи её проступает осмысленность - А не то милицию позову. Ходят тут всякие.
Голос преступницы срывается на визг, словно бы ультразвуком она отгоняет Карлу.
- Да я сама милицию позову, - выдыхает Карла и понимает, что силы у неё на исходе. Слишком много движений, слишком много инициативы. Отвыкла.
Сдулась.
Карла махает рукой и начинает подниматься по сбитым ступенькам наверх, к небу. В немытых окнах шуршат машины, ходят замедленные люди, обычный день. Да только тревога не оставляет Карлу ни вечером, ни ночью. Ей не привыкать томиться, озадачиваться, болеть разочарованиями. Засыпает она лишь под утро, забыв принять четвертинку аспирина, тревожно вздрагивает во сне, потеет, скидывает одеяло. Во сне на зубах у неё отрастают волосы и мешают говорить, забивая гортань. Смешиваясь со слюной, волосы превращаются в водоросли и пытаются плыть по пищеводу внутрь организма.
Просыпается Карла с чётким планом действий. Даже не расчесавшись (даже не расчесавшись!), она напяливает джинсы и что-то сверху, и вот уже гремит ключами и бежит по чистому подъезду, который более не пахнем ни краской, ни прокисшим мусоропроводом. Как если она обычный человек, каждый день опаздывающий на работу, а не Карла, добровольно заточившая себя в четырёх станах на неопределённый период психологической нестабильности.
Карла почти бежит к подземному переходу, почти уверенная, что никого там не застанет. Что вчерашняя попрошайка - видение, грёза, блажь. Но нет, реальность есть реальность, есть реальность, есть реальность: свиная отбивная стоит с затасканным свертком на руках, как ни в чём ни бывало. Ну, надо ж, поразительная наглость!
- Покажи ребёнка! - Кидается к чертовке Клара.
- А не покажу! - Четырхается чертовка.
- Нет, покажи! - Клара тянет руки в спящему ребенку.
- Милиция, милиция!... - начинает блажить богдашка.
И ведь действительно приходит милиция и начинает трогать Карлу за локотки, мол, вы чего, гражданочка, пройдёмьте-предьявите-документы-не-мешайте-гражданас-культурно-отдыхать. Бомжиха торжествует победу: то, что некогда было лицом расплывается в улыбке. Туда так и хочется плюнуть. В самую её гнилую внутрь.
Карла пытается объяснить представителю власти, что эта злонамеренная несчастная использует деточку для своего прокорма, хотя, если совсем по существу, она, возможно, этих денег и не видит сроду, все заработанные грошики отнимает безжалостный сутенер, оставляя нищенке минимум на прокорм, поэтому, если кого, конечно, следует судить, то не это слепое орудие в чужих безжалостных руках, но тех негодяев, что держат сеть спившихся да калек, ковыляющих по вагонам метро и зябнущим по переходам, но невинное дитя же оно не виновато, ведь это же прямой ущерб здоровью и нарушение прав детства, Карла не замечает как сама переходит на крик, как начинает тянуть руки к спящей куколке, как бомжиха начинает тянуть ношу к себе, как они начинают бороться, Карла осторожно, чтобы не повредить дитя и не уронить его на асфальт, а попрошайка без каких бы то ни было страхов, точно не жизнь у неё на руках, а полено, как вокруг начинают собраться любопытствующие, безразличные люди и как давно подкупленный мафией милиционер, побледнев и стушевавшись, пытается разнять двух немолодых тёток, ибо ситуация начинает выходить из-под контроля.
А потом и вовсе возникает патруль с посторонними этому побледневшему подкупленному представителями охраны порядка, мент понимает, что дело пахнет керосином, начинает выталкивать Карлу из перехода, та упирается и не отпускает из рук свёртка, который переходит от неё к нищенке и обратно, пока не воспользовавшись промедлением, Карла хватает спящего, крепко прижимает к себе, не оторвать и начинает быстро, насколько это возможно быстро, подниматься по лестнице в сторону дома.
4 comments|post comment

[26 Sep 2006|08:14am]
А Данилкинду, между тем, респект-респект ))))
1 comment|post comment

9 рассказов [05 Sep 2006|04:54am]
1.The Eraser
Постфактум ты понимаешь, что самая грусть - она грустью не является, а самая дисгармония оказывается самой гармоничной, теперь, пройдя девять кругов, ты замечаешь, что и голос изменился, некоторая вычура (или то, что изначально воспринималось как вычура) скатывается в шарики из пыли, которые вечерами, когда никто не слышит, ты собираешь сухой тряпкой (если тряпку намочить, шарики утратят форму, не будут такими куражистыми, кудрявыми),
хорошо, сделаем паузу, скушаем твикс, поиграем в автоматическое письмо, помоем ноги и ляжем спать,
еще есть несколько газет, открыто несколько сайтов-окон, одинокий желает познакомиться,
между тем, это же не весна, когда всё богатеет, это осень, это умирание,
никаких переспектив, сам себе перекрываешь кислород...
...ещё пару недель назад казалось, что всё состоялось, зачем сентябрь показывает твою несостоянительность?
Ничего, кроме радиопомех, то, что казалось случайностью ... а больше и вспомнить, как выясняется, нечего.
Будем петь хором. Вышивать крестиком.

2.Analyse
Болят руки - там, где суставы, возле предплечий, мрак обязательно разойдётся к утру и настанет утро. Мрак обязательно расползётся как старая половая тряпка и станет светло - ну, хотя бы потому, что настанет утро и выйдет солнце, и все пойдут на работу, сорвнутся с насиженных мест и полетят стаями перелётных птиц - утлые фонарики утлого тепла (всё своё ношу с собой).
В этом приключении нет людей, ты обрати внимание, что нет женщин, только безучастный и беззастенчивый ритм, которому ты подчиняешь своё собственное существование. Видимо, ты думаешь, что так легче и проще и ты отгораживаешься от возможных несчастий. Да, у того человека была странная причёска, косичка сзади. Часовой завод. Казино Голден Палац.
Нет, не отгораживаешься. Это ритм твоего серца, твои кровяные тельца, моча, собранная в баночку из под детского питания, потное исподнее, когда ты болел последний раз ты ещё не был так один, как сейчас, когда нет женщин, только безучастный ритм.

3.The Clock
Даже музыке приходится делать мужественный вид и пузыриться не просто так, а со значением. Закат, кто-то курит, или это туман?
Потом по набережной и по мосту? Девяти кругов не хватило, чтобы сдвинуться на полкилометра, на полкилометра, примерно, да?
Сегодня на улице Тверского-Ямского Поля я дважды (!!!) встретил Аркадия Фридриховича Каца, которого последний раз видел много лет назад на своей малой родинке, когда он там ставил очередную нетленку. Мне не хотелось его видеть, он подло обманул меня, точнее, поступил со мной, редкостное дерьмо все эти так называемые деятели театральных искусств. Что ж поделать? А пройти мимо, опустив глазки долу, авось не заметит.
Заметил ведь, сцуко, режиссёр все-таки, глаз-алмаз. Последним театральным режиссёром, которого я встретил тут случайно на гостепреимной аэропортовской земле был Житинкин, если, конесно, Андрея можно всерьёз называть режиссёром.
Авось не заметит. Авось пронесёт вверх да по Ленинградке.

4. Black Swan
Неожиданно энергично, как прогулка в стиле хит-хоп или пробежка на фоне домов из красных кирпичей. Кепка заломлена назад, ты знаешь, волосы на бородке растут, ты ещё называешь их козлиной пиздёнкой. Сбои ритма, ритм сбоит, словно переспрашивает, словно бы ты гоняешь мяч, большой баскетбольный мяч, похожий на внезапно раздувшийся апельсин.
Это ещё ничего, видел я такие сады, в сравнении с которым - этот - заброшенная пустыня, тут небо чистое, голубое и нет меланхолии, депрессии, надрыва, нет, тут можно существовать (со-существовать), хотя эти сбои (шаг вперёд, два шага назад), намекающие на сердечное синкопирование - ни к чему хорошему не приведут, привезти не могут, прогулка обречена, обречена, да.
Солнечный блик на окнах, насыщенный голубой, как если ты воспринимаешь краски неба через видоискатель полароида. Искажение цвето - свето - передачи. Только с голосом здесь все нормально - он такой же, как всегда, может быть, на этот раз только чуть менее отрешённый. Мимо проехала машина гружёная капустой, сигналит милицейский патруль, потом снова всё затихает как на картинах Хокни, чистое пространство, внутреннее пространство голоса...

5. Skip Divided
Допустим, более-менее гармоничное начало, не предполагающее продолжения, только в самом начале, для завлекаловки, тоже ведь, сбои сердечного ритма, но уже наложенные на совершенно иную погоду - допустим, дождь, капюшон надвинут на самые глаза, никто не видит этих глаз, никто, понимаешь, капает ещё по б-жески, не заливает так, как вчера, но кеды, кеды твои хлюпат: приход осени застал тебя врасплох, в дороге, пока ты шёл, ну, дождь и дождь, не сахарный, не расклеишься.
Однако, что-то заставляет отклоняться тебя от курса примерно с третей четверти (то есть с половины, что ли?), это как блевать в мусоропровод, не знать, не видеть, не хотеть, ну, понимаешь, в этом ЕГО мире такое состояние ну оно как бы ещё нормальное, это у тебя с похмелья сердце болит, здоровье портится, а тут, в пустыне дождя, всегда так...

6.A Toms for Peace
Сначала пейзаж-нартюрморт, то есть фон. Он такой ровный, такой осторожный, колокольчики мои, цветики лесные, хотя, конечно, и на фоне стены. Кирпичной.
Потом появляюсь и я, задумчивый. Удумчивый. Весь в светлом (далее следует реестр всех брендов, которые на мне). Фотография не получилась, слишком много контрастности скапливается в уголках глаз, этакие затемнения, точки какие-то, как если там остатки муравейника. Смотреть на мир такими вот подстриженными муравьиной кислотой глазами.
Это случилось, когда кислотность перегорела, сдулась, когда краски выцвели, обернулись - а то просто город, улица, даже если и самая центральная (отчего у меня перед глазами стоит сейчас гранитный портик многоэтажки напротив? Благородный гранит, магазины-рестораны по первому этажу, гастроном элитной гастрономии), я привязан к этому месту как пуповиной. Пуповиной и есть - я же вышел из метро. Я в метро и уйду, пришёл случайно, уйду случайно.
А ты будешь стоять в заплёванном углу, на пяточке и будешь играть на саксафоне, пока губы не лопнут. Знатные у тебя губы, дружище.
Мы переместились на мост, покрашенный чёрной краской (перила), потому что заплёванный пяточок -там, в полкилометре от того метро, которое напротив гранитного козырька с элитной гастрономией.
Короче, как-то так.

7. And it rained all night
Рыба-пила, то ли фильм такой -бензопила-3, толи просто катаешься на карусели, видишь, как перетирается сталь, изнашивается, значит.
Окликаешь кого, кого хотел бы увидеть, но кого нет (карусель продолжает кружиться)
Если зафиксироваться на природе, окружающей аттракционы, то заметишь - она вся ещё зелёная, осень сюда ещё не забралась длинными лапами и тенями. Сыростью.
Даже если сегодня не солнечно и рыба-пила продолжает кружить вокруг своей оси
Я вижу эту картинку мысленным взором (поверх чёрной клавиатуры, поверх музыки, сочащейся из динамика), я пытаюсь перенести её на бумагу, но бумаги нет, ок, на монитор - так странно писать отдельно от письма, так странно жить между музыкой, сочащейся из округлого динамика и образом, засевшем на изнанке век, словно бы ты спишь и уже закрыл глаза. Можно не на вечно, если, а?
После катания на карусели немного подташнивает, пока ещё внутри всё устаканится, успокоится, я думал, будет грустнее, собственно, я и пришёл сюда, под своды, чтобы избыть и скуку и грусть, но, странным образом, оно работает только на повышение.

8. Harrowdown hill
Первое - гитарный ритм, потом врубается драм-машина. Это значит, что Ленопарк остался позади, перед тобой дорога. С одной стороны мост, с другой стороны холм, куда пойти налево или направо? Машины едут, едут, коптят, рекламы. Почему-то именно здесь группируются самые большие щиты с рекламой самых больших развлечений.
Ты изначально (изнаночно) знаешь, что не на одно из них не попадаешь.
Значит направо выбрал. Значит направо идёшь, туда, где был рай, откудова ты был изгнан пару лет назад, в ту, значит, сторону, можно даже вот попутку поймать, чтобы поскорее добраться до того обыденного, если со стороны смотреть, дома, где была квартира на первом этаже. Открываешь дверь и -
-и проваливаешься. Я до сих пор не могу объяснить тайнственную глубину этого места, которая возникала благодаря тебе, ну или мне тогда так казалось, что возникало, а потом я уже не мог думать иначе, ибо сознание отпоролировалось.
И даже теперь, когда никаких иллюзий и только ровный атмосферный фон, молишься по утрам на угрумую башню-зубочистку, торчащую где-то поблизости, молишься как раньше плакал. Ты бы и сейчас плакал, если бы мог. Просто слёзы закончились.

9. Cymbal
А потом наступила кибернетическая ночь с выпаданиями и провалами, с кляксами, случающимися по дороге (если ты идёшь по неосвящённой улице или если ты едешь на машине по третьему транспортному).
Ты едешь и смотришь на своё отражение в окне, через которое проступает город, словно бы прорастающий, вырастающий из тебя. Трубы, конечно. ну и дома.
Водила включает радио с россыпью фортепианных трелей. Всё это замешивает густой экзистенциальный фон, потом вы въезжаете под какой-то мост, вдруг светло, вдруг проехали, каждый раз, попадая ночью в тоннель я вспоминаю о леди Ди, знаешь, почему?
Но мы едем дальше, искривление пространства или ощущения пространства, возникающее на большой скорости. Словно бы ты вне. Словно бы ты не здесь. Словно бы ты сидишь в другой машине или летишь в совсем другом самолёте (а по тебе бегают полчища лейкоцитов), прижавшись виском к холодному иллюминатору. Мы летели над Римом и видели Рим. Они тоже летели в Африку, только в другую страну, но тоже видели Рим, никакой эксклюзивности, ёбтвоюмать, хотел поразить, а вышло как всегда.
Есть пара человек, постоянно обыгрывающих меня. Это не они такие. Это я такой. Ночь стягивает расстояния, ты летишь на предельной скорости, чтобы уснуть.
4 comments|post comment

Репортаж [29 Aug 2006|06:25am]
"Мы отправились в путь и добрались до Аргентины..." Дорога в обратную сторону всегда короче. Запомним. Уже не нужно сверяться с картой. Мимо проносились машины, шины. В стране вечных каникул. "Вылезай и толкай".

Мое сердце для тебя
Плачет на ладони,
Как же можно не любя
Жить на небосклоне...


Пасмурно ("ну куда ты пошёл?". И монохромно. Траурная каёмка погоды как грязные ногти. "Мы хотели вернуться домой, но заплутали..." Пришлось вернуться. И тогда включили цвет. Яркий, насыщенный. И цвет совпал с музыкой. Запахи отступили.

Ты же светишь,
заодно - освещаешь стены,
там где ангелов полно
лишь тобой все пленны...


- но Цвет выключили и мы снова оказалось в городе. "В Аргентине трудно найти работу" неонорма -неонорма. Сохранено.
Девушка всегда неверна. Парень всегда страдает. Пол имеет шахматную схему. Аккардеон, танго - куда без него. Разлёт страсти, все дела. Пока не родила, перехаживает.

Ест голод. Тени. Машины. Зачем? Бутерброд как револьвер. Съешь меня. Всё-таки узнал. Встретились, значит. Он страдает, она стала проституткой.

Он страдает. Она звонит. Зовёт. Тот, конечно, приходит. Мы всегда приходим. Почему? Зачем? Что за этим? Какая связь нас всё ещё связывает?

(на этом месте прервался, записал впечатления, Платонов и Хармс, приз в студию, рекламная пауза, увидел ещё раз, когда вошёл-вышел, ага, вот тогда, после этого пришёл, откликнулся на телефонный звонок, бесприданщина)

Ты сказала - красный цвет
Враг всему живому,
Сердце красное в ответ
Убежит из дому...


"- Заходи! - Это зачем?" Разумеется, пришёл на встречу пьяный. Все мальчики пьют, когда волнуются...

И отправится бродить
Прямо по дорогам,
Как же можно не любить -
Ты же рядом с БОГОМ...


Усовестил (а, может, просто любовь не прошла - с той стороны не прошла), проститутка подарит маккафин. "А мне плевать", кричит, хотя самому-то очень даже не наплевать, очень даже.

Вот тогда и пригождается полароидная смазанность - чтобы показать пьяную надсаду. Маккафин выбросил и снова стал пить из плоской бутылочки.

"Дерьмо"

Маккафин оказался дорогими часами. Потом пришёл автобус. "Ты не можешь вернуть мне часы?"

Объяснение в автобусе. Белые одежды. "А меня бы тогда не избили..."

В больших городах Аргентины все торгуют подержанными часами. Так у них там принято. Ну, музыка. Ну, рестораны. "Больше не ищи меня". Почему проституток всегда изображают такими жалкими? Что за стереотип? Можно подумать, что те, кто поддаются симпатичнее. Тем более, когда мальчик пьёт и мальчик плачет - девочка не идёт. А он всё курит, курит. Дым идёт как дождь. А потом, разумеется, начинает идти дождь.

"Здравствуй, моя наложница"

Здравствуй, грусть и ожидание. Возвращение всегда чревато грустью и ожиданием. Тот, кто слабее оказывается посильнее. Включают цвет, но не на долго.

Всем плохо, но от этого даже как-то и хорошо. Как-то правильно. Так правильно, что снова можно послушать танго.

"Ты сегодня здесь будешь спать, а я - на диванчике..." Ню-ню. Красное на чёрном. Думает.

Контрасные изображения и музыка, всё в цвету как те яблони - жизнь возвращается, чувство жизни, потому что рядом есть человек. Человек - это звучит гордо. Человек! Красное-желтое, потом иссине-голубое и машины, идущие мимо. И завтрак, поданный едва ли не в постель. Жизнь, действительно, возвращается, даже если она фальшивая, потому что не блестит. "Что щиплет"?

"Это всё из-за влажности Заботится о проститутке, хотя должно было бы наоборот, да?

Дезинфекция. Даже дезинфекция в цвету. Цветная.

За сигаретами в киоск у метро Марьино. А там и секс. Куда же без секса. Ведь мы его ждали. Ведь ОНИ его ждали.

Женщина всегда слабее на передок, так? На красном покрывале. После дезинсекции...

Потом они ели пиццу и двигали кровати. И фонарь, исполненный в другой цветовой гамме и снова дорога и снова дождь.

Она, разумеется, заболела, у женщины даже болезнь подчинена слабости, а слабость хитрости.

Кухня. Приготовление ужина. Ипподром. Бега.

Учитель танцев. Анкор, ещё анкор. "Один-два-три" Пока они танцевали танго, наступила зима. Но цвет не пропал. Пока рядом-то - самый цвет.

Всё то же - фляжка, дождь, но только в цвету как в меду, наваристо-жёлтом, жирно-мебельном, с провисаниями и паузами, до дна, до дна, до дна...

Снова автобус. "Я же не засну, если ты мне не скажешь..." А просто проблемы с работой, просто проблемы с работой - в чужой стране, в чужом городе, это так знакомо, понятно. Международно. Теперь он моет посуду. Теперь он спрашивает по телефону - чего бы ты хотел поесть, и даже голос его меняется, когда он говорит по телефону.

Задержался на работе. "Ешь, это бесплатно"

Здесь, в Аргентине, всё так дорого. "Карту рассматриваешь? Куда-то собрался" Цвет чтобы включить ещё более яркий: водопады!

Задержался на работе. "А у тебя, что, других не было?"

03:30

Рассказывай, с кем ты спал. Кто первый? Ах, ты паскудник, развратник, проститутка...

Милые ссорятся, что тешатся, краска кровавая почти, почти на пределе.

Обиделся ушёл. По длинному, почти медицинскому коридору. Серьга в ухе.

Потом крыша. Потом кухня. Рыба. Огонь. Томление. Я понимаю, что так надо. Все понимают. Не маленькие.

Пустой автобус. Пустые кресла, возвращается с работы. Каждое возвращение как последнее. Пришел - а дома нет никого. Сел как Шукшин, пригорюнился.
Ан нет. Ложная тревога. "Сидишь в темноте?"

Подозрения. Ревность. И снова сомнения. Вдвоем в маленькой квартирке, в маленькой комнате.

Он говорит - "делай, что хочешь" (типа: сколько волка не корми, а он всё в лес будет смотреть), но это, в переводе на общечеловеческий означает: Не делай ничего, кроме меня и мимо меня. Пожалуйста.

Футбол на заднем дворе и солнце слепит. Время для музыки, конечно. Значит вскорости что-то случится. Обязательно должно произойти. Ты чувствуешь этот запах драмы, измены? Кино-вино и домино.

(я ведь тоже очень часто смотрю как ты спишь, я думаю, ты знаешь это, а вот если я начинаю тебя гладить или хотя бы чуть-чуть касаться тебя, ты просыпаешься или переворачиваешься на другой бок, отмахиваешься как от сна. Вкраплением черно-белого. Скоро зима, мама-зима, скоро-скоро)

коридоры становятся всё уже и уже, изнуряюще уже, с ужином на подносе ты поднимаешься в комнату со своей стряпней, которую она не станет есть. Она потеряла паспорт. "Я тебе его не отдам"

(почему ты не любишь мою стряпню? Скоро утро, светает, где ты с кем ты?)

Ты снова один. Теперь твоя очередь болеть. Но цвет не уходит, потому что чувства кипят. "Она неплохая девчонка, ты не хочешьс ней куда-нибудь сходить? - Нет, мне её голос не нравится..."

Один в квартире. Один в городе. На набережной. Вода, кругом вода. Снова один. Снова футбол на заднем дворе. Снова бар со случайным собеседником из коллег. Пустые разговоры. Жизнь пуста. Но цвет не уходит. Ты один. Футбол на заднем дворе. Выиграли пять долларов на двоих, делят. Танго. Сигареты. Солнце слепит. Лето проходит. Одиночество, давящее прокуренными лёгкими, когда даже онанизмом заниматься не хочется - вот насколько ты один.

"Предлагаю тост за дружбу"... Жизнь бессмысленна и беспощадна. Вряд ли коллеги или случайные попутчики здесь для чего-то, что с ними может произойти сюжетный поворот. Они просто тут, потому что в жизни нет линейности. Вот как бы обеспечить нелинейность тексту, который ведь только и делает, что мчит из точки А в точку Б?

...ты посиди, подумай, а я схожу, потанцую..."

Плачет.

Вид сбоку.

Вид сверху.

На мгновение показалось, что, наконец, сердца бьются в унисон, но тут возник Марадона. Но тут возник город. Много огней, машин, все на ускоренной перемотке, на ускоренной перемотке, да.

..а тут ещё это...ну как без них.. огни большого города, нах...

короче, не выдержал одиночества, решил уехать. Вернуться на родину. Возвращение всегда короче. И для начала позвонил. Синяя телефонная трубка неудобной формы. Не ответили.
Выходной. Поздравление отцу на Рождество: на расстоянии всё кажется иным. Шанс начать всё сначала? Перекресток. Мясные туши в лавке (?), музыка хиппи. Зарабатывание денег на обратную дорогу, когда мечта начинает овеществляться. Упортный как самурай. Рвать бутер как тело чужое. Ночью работать, днём отсыпаться. Только тогда и стал готов вернуть украденный паспорт - значит, всё прошло? Вернуть, но не увидеться. Хотя если всё прошло - почему бы не увидеться? Но это же никогда не пройдёт, понимаешь? Ну, конечно, понимаешь. Хотя бы и с изнанки.

Как всегда -телефонный звонок. Но, на этот раз, холостой. В день отъезда он и отдаст украденный паспорт, перед самым отъездом увидев чёрно-белый водопад, в конце концов, нельзя же его не увидеть?! А пить за рулём из плоской бутылочки можно? Клечатые рубашки, танго. Пустая брущатка.

А главное - вот так жить без подстраховки, тратя себя, так что и умереть можно. Рано или поздно.

00:00

Жизнь состоит из символов. Все состоит из символов. Все, что видится или происходит. Даже если на плёнке Шосткинского химкомбината = потому что про маленьких нас. Что Гонконг, что Аргентина. И где та Шостка, где сердце успокоится ВНЕ символического волнения. Возможно ли возвращение? Всё время думаешь об этом, понимаешь, что невозможно, но чем сильнее понимаешь про невозможность, тем, на самом деле, оно возможнее. Это же как метро.
13 comments|post comment

* [29 Aug 2006|04:32am]
[ mood | \снимая с паузы ]

(обязательно пить что-нибудь из фляжки, ну, не из фляжки если, то хотя бы из такой плоской-плоской бутылочки, что-нибудь вонючее до едкости, много раз озадачивались как передать на письме музыку, но с запахами такой проблемы, почему-то не возникало, запах легче, летучее, что ли, ну, там свет как свет, проще, метафорично точнее, словно бы запах можно зафиксировать или задержать, схватить за руку; как раз вот музыку можно, вот музыку можно поставить на паузу, премотать, но как остановить запах? Закрыть фляжку и из фляжки, потому что если ты уже выпил, то запах изнутри отличается от запаха снаружи, это три разных запаха, три или даже больше - ну, во-первых, запах внутри плоской бутылочки, так сказать, концентрат, во-вторых, запах по краям, то есть ad marginem, уес-с-с-с-ли буквально, почему-то кажется, что он самый противный, самый шибающий в нос, потом запах того, что ты уже выпил, сливающийся с тобой, продирающий до кишок, становящийся кишками; кроме фляжки в этом нечётком изображении должен идти дождь или дождь ну вот только что прошёл, нет, шляпы не надо, да и Джеймс Дин давно умер, никакой романтики, перекошенная линия горизонта -оказывается так просто найти свой стиль. Достаточно отменить симметрию.)

(...показывать, а не рассказывать - вот чего особенно хотелось в ту безлунную ночь, когда в облезлой синематеке показывали этот чёрно-белый фильм. Стоп, да, чёрно-белый как особенный предмет зависти - потому что это как с запахом vs музыка - отчего-то кажется, что написать чёрно-белый (монохромный) роман (кто вспомнит хоть один пример? "Камиллу или чувство снега" не предлагать, Памука тоже, "Назову тебя красным" и "Чёрная книга" - они же только по названию "чёрная" и "красная", а в остальном - точно такое же выцветшее кино, так вот снять чёрно-белый роман много сложнее, чем написать его на плёнке, изготовленной в застенках Шосткинского химкомбината, отчего так? Ну, не ставить же себе для этого специально такую задачу - мол, такой вот монохромный фильм, он и она и город вокруг, люди-ангелы или шопоты и крыки)

Знаешь, ты тоже расстаешь...

(натыкаешься на кассету, которую хотел бы написать или же переписать, взять и сделать такой вот эксперимент - покадрово перенести на бумагу с минимальными изменениями, или же, наоборот, с максимальными - поменять персонажам пол, страну проживания, эпоху, однако же, сделать это так, чтобы способ существования оказывался зашит внутри и недоступен для того, кто воспринимает)

(...или - но это будет уже из другой оперы: сделать книгу-ситком, роман с закадровым смехом, каскад сцен-ситуаций, дурацких и нелепых, но не в смысле абсурдного абсурда, когда по-умному смешиваешь Платонова и Хармса, но ты выслепляешь пространство анилиновыми эмоциями, мама, смотри, папа опять пришёл пьяный со школьного собрания и он опять привёл с собой Маргариту Макаровну...все смеются)

(или напротив, роман, сделанный как череда полароидных снимков, изображение смазано, изображение дрожжит, дождя и пепла мало, так как буквы не передают вкуса дождя и запаха пепла, а ещё как передать страх, например, как заставить эти буквы задрожать?)

Ты уже давно спишь, отвернувшись (пустой пакет от картофельных чипсов на полу) или тебя нет, сегодня спать одному, над кроватью взвесь отсутствия, известь одиночества, не бог весть какая цаца, уснувшая после просмотра очередного опустошённого боевика, ведь треш - это так забавно, как макароны, после них так сладко спать: на сытый желудок, на сытый характер, отвернувшись, зажмурившись, выдерживания испытание твоим сном - потому что не каждый красив во сне, а тебе идёт спать, ибо ты не преображаешься, а мне думать и смотреть, вертеть и слушать, может быть, так, а, может быть, эдак, всё равно идёт дождь, устаёшь от этого дождя, перекошенной линии горизонта, превращающейся в края лихой шляпы, это ты потом, это ты зимой спохватишься и заскучаешь по воде, льющейся сверху, а сейчас ты спишь, скажи, любомоя, тебе было бы в кайф прочитать такую книгу?

7 comments|post comment

Из завещания Морелли [28 Dec 2004|08:48pm]
Я бы хотел произвести запрет на любое воспроизведение любых моих произведений после моей смерти. Так как они окончательно утрачивают какой бы то ни было смысл. Изъять из обращения книги и публикации, наделанные при жизни я не могу. Их было слишком много. Но они совершенно не нужны мне потом. Поэтому. Никаких бумажных или электронных копий. Никаких публикаций писем, фраз, интервью, статей, целиком или даже частично. Впрочем, сделаю исключение для копирования моих текстов рукописным способом. Но только так и только таким.
5 comments|post comment

Новая игра для старой модели. [23 Nov 2004|09:20pm]
Живу - не живу. Питаюсь пыльной ледяной пустотой и слышу, как трутся боками плиты материков друг о друга, словно мулы в стойле перед рассветом, словно невидимые половицы в том доме, что в конце улицы, сбегавшей к старой дороге мимо заброшенных скотобоен и пакгаузов A&D, в одном из которых, кажется, в 1929 году повесился старик Pауль, а его дочь спустя год вышла замуж за красавца гаучо, разыскиваемого по всему континенту за убийство владельца богатой эстансии на севере.
……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...
А по ночам, где-то там, в размокшем осеннем городе маршируют клошары, гордо пронося на своих суровых, как у старых пионов, лицах выражение концентрированной вечности, чтобы вселить в вас, живых, неосознанный страх и ощущение беспомощности перед неумолимым временем, дыхание которого уносит последние крупинки надежды с озябших душ закоренелых оптимистов.
……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...

Это похоже на небытие. Это и есть небытие. Только мне теперь всё равно, потому что мысли в моей голове перемешались с глиной, а все слова, что я когда-то знал, успели застыть камнем у меня в изголовьи. Двадцать лет уже я мечтаю о порции сочной пахнущей дымом паррильи и бокале красного из винограда с юга провинции Буэнос-Айрес. Так-то, мой дорогой че…
……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...……………………………………………………………………………………………………...

…недавно я видел пампу. Мы говорили с ней, а о чём не помню, ни одного слова, ни звука, как будто и не было вовсе этого разговора. Зато, знаешь, хорошо помню тот знойный июльский полдень, когда она, немного смущаясь, подала мне стакан холодной воды. Капли на её руке сверкали, как драгоценные камни, а мне так хотелось расспросить её о тропе, что вела мимо заросшей дикой розой стены конюшен вниз, туда, где в серебристой листве старых садов белели развалины часовни, построенной в честь святого Августина.
post comment

[12 Sep 2004|02:52am]
[ mood | faithless ''no roots'' ]

Popular interests among cortazar's friends
1. Кортасар (43) 11. кофе (19)
2. музыка (25) 12. кино (19)
3. море (23) 13. Маркес (18)
4. литература (21) 14. дождь (18)
5. ночь (21) 15. кошки (17)
6. книги (21) 16. жизнь (14)
7. фотография (20) 17. небо (14)
8. секс (20) 18. психология (14)
9. стихи (20) 19. джаз (14)
10. Борхес (19) 20. свобода (14)
Interests gestalt
My most interesting friend is onza who has 15 of these interests,
followed by d0c (14), foma (11) and sashik (11).
Normality Index
My friends are 7.19% normal.
Analyze me !
Username:
Popular interests created by _imran_
5 comments|post comment

Нужда [05 Sep 2004|03:22am]
Целан-Чоран, маленькие цветы большого города, Париж их всех перемалывает, переламывает, превращая в единую массу, Серан-Сиоран, как принятно по-французски, все эти тени, живущие за серыми каменными стенами в окружении антиквариата. Андреа всегда завидовал парижанам, чей стаж жизни в городе насчитывает несколько поколений, как если город по праву принадлежит им, а не тебе, беженцу-перебежчику, цыгану-румыну. Словно бы девушки чувствуют твою инородность - одних это привлекает, заставляет зрачок туманиться и биться, других, напротив, отталкивает, мол, нечего тут тебе, чужак, Париж - не резиновый. Точно, не резиновый, мысленно соглашается Андреа и начинает крутить головой по сторонам. Помните, он всё ещё стоит в телефонной бутке и у него приступ вненаходимости, как если уже умер и подглядывает, смотрит на всё со стороны, или сверху. Он чувствует себя сразу везде и нигде, потому что он устал от вечного напряжения,Париж - это же вечное напряжение, он всегда с тобой, как тень, он всегда существует фоном, че, тянет за собой свободу всех своих округов - по часовой стрелке, против неё. Однажды, Андреа устроил многочасовой хадж через весь город, пересёк Париж, разрезал его на пополам. Мимо ристалищ и кладбищ, здания ЮНЕСКО с дежурным Калдером во дворе и гремучей подземкой, в нескольих местах ставшей надземкой. Он шёл к зеленоватому, словно бы бородатому мосту Мирабо, с которого, вроде бы, да, ушёл Целан, сверху вниз, падают звёзды, и в небе могилу копайте, в нём нет тесноты. Трём смертям не бывать, а одной не миновать - говорит присказка, но мы поступим иным, прямо противоположным образом. Он шёл к мосту Мирабо через весь город, чтобы скинуть камень - евреи кладут на свои могилы камни, интересно, а какой будет моя могила, где я буду лежать? Кабы знать... Такое ощущение, что из-за этого знания и жизнь могла бы облегчиться, обретя очертания, она обрела бы и нужную упругость, чёткость, красоту. Красоту напряжённости, напряжения. Когда не знаешь - мускулатура расслаблена, начинает дряхлеть, мысли разбегаются как тараканы, ничего, кроме тела, которое начинает давать сбои - он же насмотрелся на Морелли, мало не показалось, и я бы мог как шут, будешь, будешь, никуда не денешься, это моя бабушка-покойница говорила - старыми - будем, молодыми - нет, просто чистый Бланшо какой-то, но чу, хватит с него лягушатников, вернёмся к сумеречной чистоте сути - её вам могут поведать только иностранцы, Чоран-Целан...

...когда бы не Елена, что Троя вам... Андреа, который слушает радио внутреннего голоса, расчерчивающего его внутреннее время на внутренние, умозрительные квадратики, что монолог этот будет насильственно прерван роялем, который в ходе сюрреалистической вакханалии выкинули с балкона накокоиненные герои скандальных хроник. Ему неповезло оказаться рядом с этим домом, подъездом, балконом, кокаином, его расплющило белым роялем, который набрал скорость, падая с четвёртого, что ли, этажа, всей своей мощью на хрупкую крышу будки, плашмя, ровным слоем, вбивая голову ниже уровня плеч - так молоток забивает гвоздь в деревянный чурбак. Андреа забудет кем был, он уже никогда не узнает, где будет лежать, безымянный, потому что документов при нём, размазанном по асфальту, не обнаружат...
post comment

Забота [07 Aug 2004|01:01am]
[ mood | Вертикальный дождь, выхлоп ]

Я никогда не мог понять, отчего мне так нравится трогать у собак носы? А потому что, если собака здоровая (а я предпочитаю здоровых собак), нос у неё будет мокрым. Я вспоминаю про Марго, про её влажность, про то, что мы никогда не будем вместе. Марго дико эротичная, она заводит меня с полуоборота, именно поэтому я думаю о ней сейчас совершенно спокойно - когда не видишь, не чувствуешь, то легче. Марго - ветер, Марго - ураган, налетит и сомнёт как старую газету, намочит дождём. Гм, спрочем, дождь - это я?

Меня всё время преследует одно и то же видение - вырванного коренного зуба. Будто бы я сам у себя его дёргаю. Из дества остались воспоминания, из переходного периода - я очень хорошо помню момент, когда зубы менялись. Мне очень нравилось раскачивать зубы, доводить их до состояния лёгкой сопричастности с десной. Эта немного надрывная, ноющая болюшка-боль, вполне такой себе упрвляемый приступ здесь-бытия. Одно дело вырывать молочные зубы, которые держатся до последнего момента на ниточке нервной пуповины, и другое - коренные зубы, цепляющиеся за место дислокации по периметру своего перевёрнутого кратера. Разные виды удовольствий.

"Цимбеллин". Вносят тело убитого Клотена. Миссис Доллуэй пять раз поёт песенку утешения. Кларисса остаётся жива. Лектор тоже. "Fear no more the heat o' th' sun// Nor the furious winter's rages// Thou thy worldly task hast done, // Home art gone and taken thy wages,// Golden lads and girls all must// As chimney-sweepsers, come to dust...."

С Марго была страсть. Никакой стабильности. Марго - противоположность моим планам с Ритой. С Ритой (она не может иметь детей, как, разве я не говорил об этом?) мы хотели стареть вместе. Когда что-то планируешь, чего-то хочешь, чаще всего оно не получается так, как задумал. Я вспоминаю про Бавкиду и Филемона, угоревших в пламени пожара, всегда найдётся кто-то третий, кто захочет гореть вместе с вами. Нам никогда не быть стариком и старушкой. Нам никогда не жить у самого синего моря. Хотя, кажется, и умерли в один день - разве не об этом все мечтают? Или все думают жить вечно? Смерть - это то, что происходит не с нами. Именно поэтому смерть всегда не окончательна. Всегда? "Всегда" равно "вечно"?

Девственница Вулф, хотя не обошлось без Джойса, по его протекции - рваный стиль равнодушных фрагментов. Вместо Клариссы - Септимус Смит. И в книге (не только Фулф, но и Каннингема), и в фильме. И в музыке Гласса. Шекспир. "Для тебя не страшен зной,// Вьюги зимние и снег.// Ты окончил путь земной// И обрёл покой навек. // Дева с пламенем в очах // Или трубочист - всё прах..."

Твоя смерть - это твой сосед. Как его там, посконного революционэра, появляющегося время от времени на заднем плане бледного пламени? Кажется, его зовут Гагарин. Как того парня, у которого улыбка в столько-то зубов. Молочных и коренных. Его ещё Пикассо на салфетке нарисовал. Он устроит оргию в снятой на окраине квартире (из окна видно стройку, французский лес, какую-то арабскую гимназию) в арабском квартале, возле железнодорожного моста, ты будешь приглашён на вечеринку. Все обкурятся, потом обопьются. Как называется напиток, который пьют все герои Ремарка? Редкостная дрянь. Курить кальян, например. Что послужило причиной пожара? Все задохнулись или угорели, какая разница, ведь ты вместе с ними, отметили, типа, переезд с одного места на другое, с этого света в новый свет, не выходя из телефонной будки, пронеслась перед глазами вся жизнь, зато - в один день, как и положено по легенде, странно только, что не со старушкой Бавкидой, но в сугубо мужской компании потомственных революционеров, сосланных из Сибири в Европу. Из одной мансарды в другую, на арабскую окраину, так бы и мотало, пока не вымотало бы окончательно, для тебя не страшен зной, бла-бла-бла и всё такое. Гвозди бы делать из этих людей, тогда, может быть, и остались бы живы, немного подплавились бы, подкоптились, но. А так - обгорелые тела, похожие на заготовки для Джакометти, некрасивые чёрно-белые фотографии из криминальной хроники, чтобы газета оказалась немного толще. "Забота о себе", как и завещал великий Фуко, оборачивающаяся полным небрежением - собой, своей собственной жизнью. Только пепел знает, что значит сгореть до тла..."
20 comments|post comment

Из записей Андреа [06 Aug 2004|03:09pm]
[ mood | спать хочется ]

Рядом с конспектом эссе Гёте в кармане Андреа найдут листочек с цитатой, которую, скорее всего, он хотел использовать в качестве эпиграфа к роману, название которого ещё не придумал. Логичнее всего было бы назвать роман "Тайная Вечеря", но Андреа хотелось назвать книгу одним словом, например, "Фибры" или "Страты", а то и просто "Darkness". "Любить и спать", придуманный Андреем Тургеневым тоже не подходит как чужой. Ровно как и "Темнота зеркал", которую Андреа уже встречал у кого-то. Варианты "Голый остров"и "Бергман" оставлены для второго тома. Андреа не сомневается в том, что он обязательно его напишет.

А цитата такая, можно сказать, двойная, то есть, всё как мы любим. Всё как у взрослых, ага. Д. Джойс, между прочим. "Если бы я решился взять эпиграф к сборнику, то выбрал бы строку Малларме: "Он прохаживался, читая книгу о самом себе..." Саму фразу Малларме без рамы из Джойса, Андреа было брать скучно. Взял с нагрузкой. На ум положил так же фразочку из Вирджинии Вулф - "Наш век - век фрагментов", хотя изначально, изнаночно знал, что не использует, просто скорее, настроенчески.

Вот и вышел такой текст без названия и содержания, состоящий из одного несостоявщегося эпиграфа. Чистый дух. Чистый Блашно. Морелли бы одобрил. Старику бы понравилось.

1 comment|post comment

С другого берега. Гёте [06 Aug 2004|10:30am]
[ mood | Голова ]

Книга, которую задумал Андреа - роман-исследование, посвящённое странному художнику Джузеппе Босси, который стал известен, прежде всего, мозаичной копией "Тайной вечере" Леонардо из Винчи.
Об этом художнике и об этой копии есть пространный текст у Гёте (1817 - 1818), вошедший в собрание сочинений (том 10, стр. 205 - 232, перевод Е. Закс), Андреа законспектировал его недавно, листочки с конспектом мнутся у него в кармане штанов, но, тем не менее. Сделал выписки, о том, что показалось ему важным. Роман должен был быть от лица Андреа Бьянки, по прозвищу Веспино, который тоже делал копию с фрески - по поручению кардинала Федерико Борромео. Веспино был куда менее амбициозен, чем Босси, именно поэтому его копия сохранилась до наших дней, а копия Босси (хранившаяся в замке сфорца в Милане) погибла во время второй мировой войны при бомбёжках. Бьянки жил много раньше Босси, Андреа выкручивал привычному хронотопу руки, чтобы оправдать своё всезнайство и подстраховаться на случай какого-нибудь искусствоведческого конфуза.

Read more...Collapse )

34 comments|post comment

Не про Ротко [06 Aug 2004|08:25am]
Самые великие художники - это Леонардо (абсолют художественного гения) и Рембрандт, который выглядит как изнанка Леонардо, как его негатив: если картины первого лучатся светом, словно бы выделяют его, то картины второго важны нам внутренним светом, который непонятно откуда возникает-проникает, наполняет полотна непонятно чем. К этим двум мы подвёрстываем третьего, уже из ХХ века, Марка Ротко, чьё творчество становится возможным после перемены зрения, после возможности наслаждения монохромными плоскостями - в том числе, дорог или стен, Ротко это мученик изощрённого, изощрившегося в ходе эволюции зрения, способного различить красоту там, где она не планировалась, ну, например, в покрытии телефонной будки.
post comment

Вина [06 Aug 2004|12:31am]
Отчего это кажется, что собаки, в отличае от людей, умирают будто бы понарошку? Будто бы не окончательно, словно бы остаётся какая-то надежда на неокончательность - как в повести Бланшо "При смерти". У меня было три собаки и все три умерли, две - на моих руках, последняя - без меня, когда я был уже в Париже, мама похоронила её у нас во дворе по окнами моей комнаты, насыпала холмик, посадила цветы, я её очень любил, у неё были нежные, влажные глаза. Внимательные - как у молодого Бобби Фишера. Я помню, как умирали мои собаки, вытягивая лапы и я думал про то, есть ли у них душа, а если нет, то тогда все собаки - суть одна собака, оттого смерть одной собаки не так трагична, как смерть человека, жизнь словно бы переходит от одного тела к другому, минуя, огибая смерть и возможно оттого она и кажется мне неокончательной. Хотя, это всё игры, потому что, несмотря на то, что собаки не имеют лиц (лица необщим выраженьем), но только морды, as rule, лишённые индивидуальных переживаний и конкретных моментов, все они серьезно отличались друг от дружки и по характеру, и по эмоциональному строю и даже, смею утверждать, интеллектом. Вот коты, да, те как китайцы - кажутся мне наделены одним и тем же характером и повадками, возможно, потому что я не слишком много уделял, уделяю им своего внимания, не слишком глубоко о них думаю? А собаки все единичны, оттого они и ближе к людям. Более антропоморфны, что ли.

Андреа стоит в будке и вспоминает собак, которые у него были. Он и сам достаточно часто кажется себе бездомным псом, что если и является преувеличением, то не слишком уж и значительным, больным. Когда видит на улице бездомную псину, хочет подмигнуть ей, мол, мы с тобой одной крови, сесть на корточки, заговорить с собакой на одном языке. Тем более, что здесь, в Париже,с этим строго - всюду транспоранты, призывающие подбирать за своими питомцами говно, выгуливать их в строго отведённых местах, не то, что в родной Аргентине, где всей этой живности ну такое раздолье... И жёлтая земля и синее-синее (аж скулы сводит) небо и воздух жирный, морской, так и хочется нарезать ломтями, чтобы вернувшись в Буэнос-Айрес положить в холодильник и потом всю неделю питаться сочными, сочащимися ломтями. Вспомнил дом, Андреа вспоминает и Риту, её юбочку и ухмылку, её веснушки и родинку там, где никто не видит - её можно попробовать только языком, если найдёшь, как ягоду, в складках. Это наша с тобой тайна, теперь, скорее всего, не только со мной и, точнее всего, уже не со мной, как ты там живёшь, Рита, с кем тебе дружится, кто спит с тобой рядом под простынёй, изнывая от жары и духоты, но, тем не менее, не умея отлепиться от твоих прохладных коленей и локтей, от твоих жаростойких чресел, от тугих ягодичек, которые хочется гладить-гладить-гладить, водить рукой, словно бы сглаживая невидимые неровности, словно бы, как на гончароном кругу, доводя их до ослепительной, ослепительнейшей глади. А помнишь, как я всю ночь смотрел на тебя и гладил тебя, твои волосы на голове, твои густые-густые волосы, которые спали вместе с тобой, а мне совершенно не хотелось спать и смотрел, как спишь ты. Ты спала и от тебя шло такое спокойствие, меня всегда это дико трогало и возбуждало - как легко ты засыпала в моём присутствии, как доверчиво тянулась ко мне во сне; доверие - вот главное слово, которое характеризует отношение женщины к мужчине, даже если они совсем ещё незнакомы, но именно из доверия и возникают и привязанность и любовь и всё остальное. И нарушение доверия оказывается началом конца, началом разрушения отношений, об этом ещё, кажется Оскар Уальд говорил, мол, мы принимаем женщин такими, каким они являются, но почему им нужно напридумывать из своего мужчины бог знает что, а потом, разочаровываясь, не прощать ему того, что он не соответствует её придумкам, что-то в этом роде, видимо, в "Идеальном муже" или около него, если воспользоваться последним критическим собранием сочинений...

Конечно, я вам не скажу за всю набережную, но мне кажется, что именно эту ночь - когда она спала, а я нет, Рита сейчас и помнит. У неё наверняка есть мужчина, она же не может быть одна, да такая женщина и не заслуживает одиночества (а что, есть такие, что заслуживают?), но, уверен, время от времени она вспоминает меня и тогда останавливается на достигнутом, и взгляд её накрывает временная катаракта, она уходит в себя, словно съёживается изнутри, вспоминая и, одновременно, предполагая, что могло бы быть у нас с ней дальше, если бы я остался или взял бы её с собой, или если бы она приехала-переехала в Париж (отчего я употребляю глаголы именно в прошедшем времени? А потому что знаю точно, что она не приедет, не переедет, Атлантика слишком глубока и широка, точно знаю, что ничего больше не будет, хотя, разумеется, свободный человек из свободной страны,она в любой момент может приехать к подножью Трокадеро), и потом она встряхивает голову, чтобы воспоминания и мысли улетели-улетучились, потому что нечего себя тратить на то, чего нет и на того, кого больше нет. А ведь ты мне сегодня приснилась, настигла в прыжке, кто бы мог подумать, а вот ведь как, вот ведь как, приснилась, деточка, как живая, как родная, стоит такая, застенчиво улыбается, как всегда улабылась, когда хотела сказать я хочу тебя, но никогда не говорила, потому что стеснялась, потому что табу, любила секс, но отказывалась о нём говорить, называть по имени, обижалась, когда я её спрашивал - а ты дрочишь?, говорила, что никогда не мастурбировала, не царское это дело, и взгляд такой чистый, невинный, но я никогда не верил, мне кажется, что дрочила, но никогда не признавалась, особенно на вторую половину вопроса - а что или кого тогда ты себе представляешь?, потому что тогда всё это было слишком свежо, слишком болезненно, из-за того, что я увёл Риту у своего приятеля, точнее, лучшего друга, скорее всего, она сейчас снова с ним, потому что она, в отличие от Марго, не любит гулять по рукам, но архитепически верна, как и положено женщине-жене, знаю, знаю, ты, конечно с ним, оттого и не приедешь, оттого и глаголы, оттого и приснилась...

... эту скачкообразную галимотью в голове А прерывает мощный удар грузовика, который не вписался в поворот и изо всей силы врезался в будку, буквально сплющив её о плющ и стену близ стоящего дома. Вы когда-нибудь видели в Париже грузовой транспорт? Разве ему не запрещено? Разве все дороги и дорожные знаки не пророчат объезд, в объезд? Откуда ты взялось, оружие мщение и если это так, за что, кого, зачем мстишь? Андреа погибает мгновенно, с Ритой перед глазами в тот самый момент, когда в проводах происходит соединение, шуршание пространства сменяется гудками, которые прерываются и Ритин заспанный голос говорит: "Алло".
Ответить Андреа уже не успеет.
2 comments|post comment

Нехватка [04 Aug 2004|11:36pm]
Ротко - современный Рембрандт, мученик светотени, оттенков, проступающих на общем, монохромном фоне, краскоподтеков, застывших в немоте крика. Телефонная будка (где же он взял её такую в Париже? Где откопал телефонную будку своего детства - пыльного и пустого, сонного предместья?) Ещё кино такое было - чел стоит в будке и его из неё террорист не выпускает. Телефонная будка как центр мира, алеф, когда вдруг становится видно во все стороны света, мандала, точка сборки или отлупа-отсчёта, снятая со всех ракурсов, сверху-вниз и снизу-вверх, внутри стоит с трубкой, нет, не Павел Буре, нет, не Катя Лель, но просто аргентинский парень с щетиной на щеках, как его там Андреа и переживает самые душеподъёмные моменты своей жизни. Он же не знает, что вскорости жизнь его должна будет прерваться - на будку наедет тяжёлый грузовик, упадёт летающая тарелка, боинг или конкорд, его застрелит шальная пуля террориста или случайная мафиозная разборка произойдёт на самых его глазах, но ему не повезёт как контробасисту и саксафонисту из "Некоторые любят погорячее", его пришьют-прошьют на месте, нечаянного свидетеля, как птица или дым - он всегда свидетель. Всему. Не больше. Но - меньше, меньше. Почти никогда не соучастник, защитник собственных интересов - у них их просто нет - вы же видите, он просто выживает; вы же видите - он просто вживается, пытается вжитьсчя в этот город, в этот ландашфт, в эту запечённую краюху, разломленную посредине рекой Сеной. Быть свидетелем нет такой профессии, это даже не биографическая складка, это судьба, а что такое судьба? Только древние аргентинцы и знали. Иди, у Борхеса спроси, Борхес знает. Борхес его знает.

Уже ближе к финалу, перед "Положением во гроб" в "Фаусте" появляются четыре седые женщины. Понятно, что символы. Понятно, что аллегории. Нехватка. Вина. Забота. Нужда . Четыре коллоны дорического ордера. Затянуты тучами звёзды и твердь, А там на большом расстоянье, а там Выходит навстречу сестра наша, Смерть... Андреа должен обязательно погибнуть, потому что договор оказывается выполненным - слияние с городом рано или поздно происходит. Мы все заслуживаем смерть и, равно или поздно, она настигнет нас. Ничего не помогает. Как с этим не бороться. Каким бы ты не был, святым или крутым. Принцессой Дианой или Матерью Терезой, не говоря уже об остальных об нас - не випах, просто таки обречённых. Я понял, что Бога нет, когда понял, что мой отец, великий врач, замечательный специалист, спасший и спасающий (реально ведь!) многие тысячи жизней тоже ведь должен умереть как и все остальные. Дело вовсе не в том, что он - мой отец и что Бог умер только у Ницще, Ницше тут ни при чём. Как и Фройд. Дело в реальной и ощутимой пользе, которую можно пощупать руками - как тургер - плотные, эластичные тела живых людей. Впрочем, тоже неизбежно смертных, может быть, именно поэтому работа отца обесценена до не-бессмертия?

Я не знаю.

А наши возлюбленные, они же тоже, если задуматься, смертны. И мы тоже будем вынуждены пережить их.Или они нас, потому что смерть бывает не только с другими. Не нужно заблуждаться. У Розанова в "Опавших листьях" есть такая запись: сидит ВВ на Тверском, как щас помню, бульваре, смотрит на оживлённую толпу и думает - неужели они все умрут... Проще надо быть. Реальнее. Реалистичнее. Твёрже. Вот вчера был случай. Пошёл навестить своего старого приятеля, мастерская которого находилась в самом центре города, возле библиотеки. Не видел его два года, решил поинтересоваться новыми пластинками (он меломан), забрать старые журналы с переводными картинками переводных текстов. Время от времени я заходил к нему потрындеть об альтернативной музыке, поиграть в компьютерные игры. Потом перестал - замотался, уехал-приехал, купи-продай, а вчера пошёл, а на месте дома с его мастерской роют котлован. Ни дома, ни мастерской, ни следов пассионария в очках. Как его теперь искать? Где? Конечно, жив. Хотя не факт. Но, скорее всего. И, тем не менее. "Мы оглядываясь, видим лишь руины, взгяд, конечно, варварский, но верный..." Ну, да, да - город меняется на глазах, город тоже такой живой организм-механизм, главное отличие которого от человеков - город не умрёт никогда, его обязательно подправят, отремонтируют, залатают, подстоял, настроят, достроят. Самый антропоморфный город (единственный антропоморфный город) - это Венеция, умирающая со скоростью 2 см в год. Впрочем, кажется, я уже писал об этом. Здесь. Кажется, я устал. Стоять в телефонной будке, сжимая в кулаке невидимые нити собственной жизни, хитросплетение узора, узоров или просто совпадений, случайных извивов... не знаю... но напряжение растёт и молнии бьют по вершинам. Как там - вера, надежда, любовь, в каком порядке? Нехватка, Вина, Забота, Нужда, ах оставьте ненужные споры, моей страной мне брошенные в гроб. Кажется, и эти проникновенные лирические строки я тут уже поминал-поминал. Поминал, да.
2 comments|post comment

[13 Jul 2004|03:14pm]
Знаменитости читающие нас!Collapse )
4 comments|post comment

Два. Предварительный синопсис [18 Jun 2004|06:24pm]
На самом деле Елену соблазнил не Парис, - Елена была соблазнена Троей: ее размерами, ресторанами, ювелирными магазинами, манекенно сияющими женихами, фитнесс-клубами и салонами красоты. Поэтому, стоило только фирме «Парис и К» предложить девушке место за четыреста у.е. в месяц, Елена оставила Менелаю кошку (живую) и трех медведей (плюшевых) в обмен на билет малоизвестной авиакомпании, которая, однако, с опозданием на полсуток доставила героиню к стенам Илиона. Оскорбленный, но из чувства собственного достоинства смолчавший Менелай подхватывает грипп и страдает с температурой под сорок: связи с Еленой нет, она сменила номер мобильного, который не удосужилась сообщить. Троя подхватывает Елену, то погружает под землю, то возносит к небесам (невиданные ранее тридцатиэтажки), то расстилает перед глазами пространства со сквозняками и куполами, то сужает мир до единственной кривой и горбатой улочки, с которой пока непонятно, как выбираться, но ведь как завораживает! Фирма «Парис и К», бело-золотые тона, обязательный макияж-маникюр, монитор, интернет, аккуратные головы менеджеров, изысканная худоба унисекс, каблуки, мечта о модной в этом сезоне лаковой сумке известной марки, и где-то на горизонте сознания – размытый образ возможного жениха.
Лето. Стоило ли? Елена живет как попавшая внутрь фильма – все так привлекательно ярко и одновременно нереально, хочется досмотреть дойти до конца, а когда он – конец? Сказки завершаются браком, хорошее дело браком не назовут, Елена стучит по клавишам, дело Елены – редактировать тексты об известном далеко за пределами Трои Гекторе Вандербильдте, мастере психологического влияния, основателе трех компаний и авторе оригинального метода управления бизнесом. Елене так повезло - она училась на экономическом факультете и способна исправить ошибки даже концептуальные, не говоря о стилистических; она, в надежде, что Гектор ее заметит, поначалу очень старается и меняет свою Мечту о Женихе на Грезы о Карьере: а что, Троя весьма подходящее место, здесь тридцать пять процентов женщин детородного возраста бездетны и незамужни, но при этом не слишком страдают, и главное – хорошо выглядят. Стоило переехать в Трою лишь для того, чтобы так выглядеть: ведь в Греции совсем не те условия, не те технологии, да и никто не заметит, лазерной или же электрической эпиляции ты подвергала свои бедные бледные ноги, а может это были полоски Veet? Елена все еще использует бритву, и ее оклада пока не хватает ни на загар, ни на фитнесс, но она верит в себя, верит в Гектора, который вновь собирается к грекам вести семинары и вдохновлять на подвиги вроде поездки в Трою в поисках счастья (на самом деле, Трое нужна офисная дешевая сила, но напрямую об этом не говорится); больше того, по мнению Гектора, только в Трое (и разве что еще в Париже) можно жить, любить и работать. Голос Гектора властен, ум остер, движения завораживающи, мысль чиста, костюм нов и дорог, впрочем, качество личности теперь вроде бы определяют не по костюму, а по часам, очкам и ботинкам? Елена даже боится думать о том, в каком бутике все это было приобретено, не говоря, чтобы однажды зайти (вступить!) в нечто подобное и победить высокомерных продавщиц, изящных точно венценосные журавли, высокомерием собственным, впитываемым с молоком Трои, к груди которой Елена, приемыш, так и норовит приложиться. Гектор едет, Елену с собой не берет, зато через неделю в офисе появляется новая девушка-менеджер, и Елена с деланой уверенностью бывалой редакторши объясняет неофитке ее обязанности.
Тем временем сотни греческих менеджеров, менеджеров в душе (потому что трудно сказать, что, собственно делает менеджер, особенно греческий) в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет с горящими глазами горячими сердцами холодными головами чистыми руками (мальчики в джинсах, девочки в брючках капри) внимают вещающему со сцены Гектору Вандербильдту, воину слова, лидеру мысли. Новая жизнь обрушивается на них как неожиданный за поворотом водопад: нельзя сказать, что они чувствуют себя в этом как рыба в воде, но оторваться невозможно, надо плыть. Через месяц другой они нарвутся на приглашение фирмы «Парис и К» или наткнутся в интернете на логотип в виде золотого яблока и начнут мыслить себя с тех пор только с таким значком. Это был проект «Троя»: построй свою жизнь с начала.
Нерешенными остаются вопроса три: собственно, ход войны, и, в особенности, на каких кораблях приплывут под стены Трои греки; затем, какую роль во всем играют боги; и, наконец, самое главное – если Троя будет разрушена, то чем это обернется для Греции, которая несколько сотен лет живет с постоянной оглядкой на Илион? Кроме того, необходимо учесть, что новую девушку-менеджера – ту, что учит Елена, - зовут Ульяной и она по образованию программист, хотя почему-то не указала это в своем резюме. И еще – тайная тоска Гектора по греческим невысоким домам, тишине и свежему воздуху.
6 comments|post comment

Один [17 Jun 2004|06:14pm]
Вот посмотри: чтобы случилась Троя, надо встретиться с богами, украсть Елену и развязать войну. Но война от тебя так далеко, что можно сделать вид, будто бы ее нет; а боги давно забыли о людях и пируют в теплых краях там, где яблок хватает на всех. Только Елена, разочарованно-разведенная и любившая многих мужчин и никого не любившая и скептическая и делающая карьеру в офисе и с короткой стрижкой глазами оленя пугливой вызывающей походкой маленькой грудью маленькой попкой высокими каблуками черной майкой для лета розовыми заколками дождями в душе накипью в чайнике съемной квартирой заполненной пепельницей непризнанная столицей нервничающая в метро, - такая Елена сама идет тебе в руки и говорит: а купи мне вина, я хочу опьянеть.
Придет она или же не придет, все равно ты не сдвинешься с места и не отправишься в путешествие - максимум за три тысячи долларов в любую точку земного шара и по телевизору песни охрипших сирен.
Съемная маленькая квартира с паутиной в углах и еще разве что недорогое кафе призрак Трои в дожде за витриной афиша Трои у кинотеатра длинные планы как в русском кино мало света и минимальный бюджет.
13 comments|post comment

На предгорьи [16 Jun 2004|06:44pm]
Голуаз дерет горло. Что-то делается с погодой, что за лето? То взлёт, то посадка, то дождь, то снова дождь. Погода ворочается над городом и отзывается трехгрошовой мутью внутри, снова дождь и Елена не пришла, она "недоступна", как говорит труба-трубка, вышел из метро и понял, что идти некуда; снова исполнил номерок, снова "абонент" и всё такое, снова голуаз дерёт горло. Конечно, можно бесконечно строить из себя байронического красавца с трёхдневной небритостью, стоящего у дверного косяка кафе, подпирающего дверной косяк, однако яички (тистикулы, нах) перехватывает розовая ленточка гормональной истомы - когда входишь с девушкой в отношения, когда принимаешь её как данность и расселяешь в комнатах своей души, дрочить вроде бы как не очень хорошо, это, конечно, никакая не измена, как в туалет сходить, однако же, ты знаешь, что и как отнимаешь, однако же, ты не хочешь плодить демонов, жизненную энергию следует сохранять, так как она обязательно может пригодиться - не здесь, так в другом месте, не с Еленой, так в книжке, для которой Андреа, кажется, уже придумал первую фразу. Кипячёная вода закипает быстрее. Вот так,стоя возле косяка, прищурившись Бандеросом, небритый латинос, переполняемый желанием, сколько там дней уже? Неделя-вторая, ну, ты же не мальчик, Андреа, не позволяй ей водить тебя за нос, за нос, латинос, гм, парижские этуали сам знаешь, или не понял ещё?

Снова наступает дождь, снова поднимает воротник и короткими перебежками в госпиталь на Гобеленах возле тюрьмы: если есть время и некуда пойти, нужно навестить Морелли, первооснову всех дел и последствий. Морелли - как чёрт из бутылки, он обязательно должен был появиться в самом конце, предвкушение финала и всё такое, бла-бла-бла, какая песня без баяна, Андреа застаёт в смятой изжелта изжеванной постели уже не человека, но личинку, чистый дух, полупрозрачный, голубые круги под глазами, остатки волос торчком, капельница, конечно. У Морелли узкие губы, нижняя ещё меньше, чем верхняя, он беззвучно здоровается, кивает одними глазами, настраивая общение едва ли не в духе спиритического сеанса, но потом как-то расходится, заходится, закашлявшись (сжатые кулачки с обвисшей кожей и ожирельями пигментных пятен, длинные неухоженные ногти, инсульт скрутил пальцв в ечно сжатые кулачки, че), говорит, говорит, облизывает сухие губы неожиданно длинным языком. Возможно, он не помнит Андреа или не знает его, ему всё равно кто, с кем говорить, ему нужно выговориться в пустоту, Андреа уйдёт, и он будет смотреть в потолок и беззвучно шевелить лепестками опавших губ, пока ему не принесут утку.

Морелли говорит в самом начале, чтобы разговор состоялся: "Что за фантазия пришла тебе забраться в глушь такую, где на скале торчит скала? Или непременно место выбрать надо, когда-то прежде бывшее дном ада? Андреа вякает что-то неубедительное, он слышит запах умирания, тления,разложения, болезни, старец-то протух, личинка родила, рождает смерть, скоро не будет всех этих слов, вырывающихся из горла сипов. Морелли говорит: "Ты значишь то, что ты на самом деле. Надень парик с мильонами кудрей, стань на ходули, но в душе своей ты будешь всё таким, каков ты в самом деле...." Это он говорит о моей книге, догадывается Андреа, а Морелли продолжает: "Кто верить сам в себя умеет, тот и других доверьем овладеет, и вот - ему успехи суждены..." Кипячёная вода закипает быстрее, проматывает в своей голове плёнку с ненаписанным текстом Андреа, а Морелли продолжает: "Ты в краткий час среди видений получишь больше наслаждений, чем в целый год обычных дней. Ни песни духов бестелесных, ни дивный ряд картин чудесных Не будут сном волшебных чар; ты будешь тешить обонянье, и вкус, и даже осязанье..." Вот она, типа, волшебная сила искусства. Морелли причмокивает: "Не будет вам ни в чём ни меры, ни преграды; чем ни захочется полакомиться вам, - всё смело на лету хватайте здесь и там, что послужить вам может для отрады!" И, помолчав, добавляет: "Лишь презирай свой ум да знанья светлый луч..." И замокает, молча показывая на грейпфрут, забытый кем-то из посетителей на тумбочке возле. Андреа берет нож, чтобы очистить старику пару долек, неловкое движение и капля крови из порезанного пальца (пустяк, безделица, не ахти какая рана, ранка) капает на холщовую простыню, которой укрыт Морелли. Капля расползается по горизонтали и верикали, алое пятно подписи, как если соглашение заключено: "кровь - сок совсем особенного свойства", как известно. Когда книга будет дописана она и станет тем самым остановленным мгновением, которое способно спровоцировать лунное затмение.

Вообще-то, по логике вещей, глава эта должна быть одной из первых в романе, да? Но ладно, пусть уж будет как будет, всё равно, какая разница, в пятницу ль?!
5 comments|post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]