Открытая местность

Одиночество бесполо, оно объединяет мужчин и женщин, точнее, разделяет их, не взирая на половую принадлежность, одиночество как смерть - перед ним все равны как на подбор, ты вытягиваешься из своего тела навстречу какому-то другому человеку и только тогда обретаешь пол и характер, потому что внутри себя одиночество превращает тебя в набор абстракций типа времени и пространства, которые нужно пережить-перешагнуть. Труднее всего прожить ближайшие пять минут, сказал Мрожек и был прав, потому что если рядом есть некое живое существо, ты не думаешь о времени, пожираемом им, ты сам пожираешь его время, пухнешь на времени как на дрожжах, углеводы чужого времени откладываются в жировом депо твоей души и вот, и вот.... Одиночество - феноменологическая редукция, обнажающая суть твоего существования, обгладывающая твои ритуалы и представления о себе до состояния эйдической красоты. Бухенвальдские рёбра эйдосов торчат в разные стороны и ранят, ранят, потому как суть, как правило, неприглядна и непереносима, вот мы и бежим без оглядки навстречу друг другу, вот ты и бежишь. Одиночество бесплотно, бесполо (при условии, что у тебя ничего не болит), тело обретается только тогда, когда ты начинаешь из него выходить, а так оно - чистый дух, чистый дух, который веет где хочет.

У ног моих зияет бездна горная;
Всхожу на я на вершину с думой светлою
И тучу покидаю, что несла меня
В дни ясные над мороем и над сушею.
Не расплываясь, тихо отделяется,
Меня оставив, облако и медленно,
Клубясь, оно к востоку вдаль уносится,
И взор за ним стремится с восхищением.
Плывёт оно, волнуясь, изменяя вид,
И в дивное виденье превращается.
Да, это так: я различаю явственно
На пышном изголовье гор сияющих
Гигантский образ женщины божественной.
Юнона ль это, Леда ли, Елена ли?
Своим величьем взор она пленяет мой.


Андреа залез на Миттерановскую арку, ну занесло его в Дефанс, в котором он до этого ни разу не был, выскочил из первой линии сабвея, прямой как стрела, конечно, это не Рио-де-Женейро и даже не родной БА, но тоже хорошо: там гигантский Калдер, тут Миро, в стороне торчит из земли золочёный палец Сезара (накануне Андреа проходил мимо его могилы на Монпарнассе, Грегоровиус был пьян, нёс всякую чушь о том, что Морелли плохой писатель), и вдаль уносится перспектива. Григоровиус сказал, что тут должны просматриваться три арки, одна - на которой ты стоишь, квадратная скоба, потом Триумфальная, и далее Карнавале возле Лувра, вот Андреа и полез. Нет, не одиночество выгнало его на крышу мира (ведь у него есть зыбкая надежда на то, что Елена окажется именно той женщиной, что) и не желание найти лучший вид города (таковой отрыт на крыше Бобура), чтобы окончательно слиться с ним, а просто так. Возможно, чтобы понять, какой будет его книга, его новая книга, точнее, его первая книга, подспудно (это он только сейчас понимает) его так и тянуло в Париж, чтобы в быту, очищенном от подробностей и страстей, проявилась и зазвучала книга, текст, который будет способен оправдать его существование. Отичтиться от страстей не получилось, потому что город - это люди, которые тебе тут встречаются и отношения с этими людьми, иначе никак, никакого города не случится, куда бы ты ни приехал, хотя бы и в Пекин, там Сезар, тут Калдер и Миро, скульпутуры застыли в затейливой конфигурации, они не арки, чтобы образовывать единую прямую, их значение более извилисто и прихотливо, над Парижем зависает поджаристая корочка вечерееющих облачков, мне, пожалуйста, с кровью, гарсон и не забудь про вино, сухое, красное, с едва намечающейся кислинкой, потому что без этого в нашей жизни никуда, никуда, че... А я буду сидеть за столиком, ждать исполнения заказа и думать про Книгу, в которой будет Город, потому что без Городе тоже, ведь, никуда.

Столицу ты построишь. В ней дома
Тесниться будут; узких улиц тьма
Лепиться будет криво, грязно, густо;
В средине - рынок: репа, лук, капуста,
Мясные лавки; в них лишь загляни, -
Жужжат там мухи жадными стадами
Над тухлым мясом. Словом, перед нами
Немало вони, много толкотни.
В другой же части города, беспорно,
Дворцов настроишь, площади просторно
Раздвинешь; вне же городской черты
Предместья вширь и вдаль раскинешь ты.
И наблюдать ты станешь, как теснятся
Повсюду люди, как кареты мчатся,
Как озабоченный народ,
Спеша по улицам снуёт...


Андреа приникает к окуляру, за два евро ему становится доступен центр, он смотрит и видет в мареве, в дымке очертания Триумфальной Арки но далее, как ни вглядывайся, ничего не видно; Андреа смотрит в бинокль, отрывает глаз от бинокля, смотрит во все свои аргентинские глаза, Эйфель, Монпарнасский уродец, всё на месте, а вот прямой, как стрела, линии нет, не наблюдается, и здесь наебали, думает Андреа и смеётся над своими ожиданиями, мысленно смеётся. Над городом ворочается небо, большое, спокойное такое, чистая абстракция, что твоё одиночество, шестой океан, заплетающий время и пространство в переменную облачность и косички, выпадающие на город всяческими осадками. Небо похоже на седьмую Бетховена, на третью её, траурную часть, assai mento presto, под неё в Аргентине всегда хоронили диктаторов и президентов, только тут, в Парижике, очищенная от политической надобы эта бетховенская часть зазвучала во всю свою эпическую мощь; Андреа, перестав пялится в бинокль (всё равно ничего ж не видно) явственно слышит колебания скрипичных, трубный глас духовых, каскады и ступенечки вниз и вверх одновременно, путешествие его не изменило, потому что в дорогу он взял самого себя, сказал Сенека, соврал, конечно, как всегда наврал, и тут наебали, потому что город тоже ведь меняется после того, как ты начинаешь в нём жить-прорастать, знакомиться-трахаться-писать книгу, да, команданте, или? Ты меняешься и город меняется, пусть это часто не совпадает, но город спит как в люльке, подвешенной к перистым облакам и кажется, что тебе совсем недалеко до твоего собственного счастья. Когда бы не Елена, да, так?

Андреа поправляет наушники, делает диск в плеере на полную мощь. Мир затопляет седьмая Бетховена. Прямой стрелы до Лувра не оказалось, зато на задах Арки открылось кладбище, регулярное, тихое, седое, этакий нарратив с вкроплением глав для необязательного чтения и случайными глазами случайных зевак, какое мужество просто жить, думает Андреа, подходя к самому краю бортика Арки, за которым седьмой океан и всё такое. Он встаёт так, чтобы Арки, на которую он сейчас забрался не было видно, чтобы он её не видел, как Карнавале, вычитаем вычитанием, и начинает дирижировать Бетховеном, его густыми воздушными массами, ворочающимися в наушниках, в этом Парижике столько кладбищ, отчего они преследуют меня здесь, нет чтобы сходить в музей и, как нормальный человек, посмотреть на Руанские соборы кисти Моне или поглазеть на Ван Гога, в конце концов, Ван Гог неплохой художник, а его "Едоки картофеля" просто фантастической силы картина, ан нет, в музеях ещё тише, чем на кладбище и только когда ты бродишь мимо могил неведомых и невидимых тебе парижан, которые были, которые были, в висках начинают биться золотые рыбки каких-то там мыслей, какое мужество просто жить на кладбище, на этом вечном кладбище, обступающем тебя со всех сторон, какое мужество жить, Бетховен.

Елена

Мужчины, это что за существа,
Как их понять в немой, небритой сущности?
Вот свернулся и мурчит у ног котёнком,
Вот он напился и воняет как помойка,
Вот плачет над каким-то кинофильмом,
А вот кричит тебе и машет кулаком.
А ты идёшь от одного к другому,
Идёшь по жизни от одного к другому,
О, нет, сестренка, ты же не сапёр...
Как их любить, случайных и нездешних,
Запутанных, задёрганных и злых,
Не знающих о нежности и чести,
О силе, настоящей силе, той,
Что помогает жить и без мужчин.
Вот встретишь и решишь, что встреча
Изменит всё в тебе и даже в нём,
Решишь, а не успеешь оглянуться,
Смотри скорей, его и след простыл.
На что грешить? Надеяться и верить,
Что следующий будет не такой...
Ну, верю, хорошо, пока что верю,
Мне лет не много, мудрость впереди,
Когда ты видишь наперёд и знаешь
Чем кончится... да тем же, чем всегда...
Нелепая игра для проигравших,
Как много в этом городе слепых,
Чужих, немых и просто одиноких,
Как много в этом городе... людей...

С другого берега

"Один человек всегда присылал мне письмо на другое утро после любовной встречи.
Но вдруг он сказал мне:
- К чему лишние слова? Обойдёмся без долгих объяснений. Мы встретились в последний раз. Прощайте!
На другой день от него не было ни слова.
Обычно он спешил прислать письмо с первыми лучами зари. Не удивительно, что я провела весь день в тоске.
"Значит, его решение твёрдо", - думала я.
На второй день с утра зарядил дождь. Настал полдень, а вестей всё не было.
"Всему конец, он больше меня не любит", - сказала я себе.
Вечером, когда я в сумерках сидела на веранде, слуга, прятавшийся под большим зонтом, принёс мне письмо. С каким нетерпением я открыла его и прочла. Там стояли лишь слова: "Как от дождей прибывает вода..."
Но сотни стихотворений не могли бы мне сказать больше!"


Сен-Сенагон, "Записки у изголовья", стр. 278 (перевод Веры Марковой)

Местность перед дворцом Елены

Андреа заходится в тихой радости. Радость зелёного цвета, она прорастает сквозь сизое марево усталости. Усталость ворочается где-то внутри, то одним боком, то другим. Усталость как навоз, сквозь который. Андреа идёт по улице, Андреа ощущает себя в центре мира. Книга, которую он напишет, будет самой главной книгой, он дотянет её, обязательно дотянет на все 100 % соответствия замыслу. Короткие встречи с Морелли как вирус, как гипноз, правильное знание о том, что нужно сделать и как. Должна ли книга быть сложной? Андреа понимает, что рефлексия разъедает сюжет, вот если бы можно было рефлексию вывести за скобки, оставив в романе одно только лишь голое действие, возможно ли такое? Серьезной литературы не существует без рефлексии, но излишняя впечатлительность отталкивает читателя, Андреа мечется как буриданов осёл меж двух копён ненаписанного текста. Все главные книги человечества сочатся мудростью и пережитыми утратами, как же сделать так, чтобы утраты не мешали, но созидали? Андреа хочет сделатьжёсткий, действенный текст, выводящий читателя за руку на ярко освещённую поляну, на площадь возле Одеона, на этот его любимый пустырь, пустошь, с которой начинается Монпарнасское кладбище. Андреа слышит джазовую мелодию, доносящуюся от открытого окна, зевака праздный, он задирает голову, хорошая мелодия, кажется, где-то он уже слышал её, хорошо бы и её тоже вставить в этот текст, который вот-вот должен начаться, Андреа чувствует родовые схватки между левым и правым полушарием, в которые вмешивается взволнованный драм-энд-басс сердечной мускулатуры; хорошо бы, чтобы всё, чтобы все, и ты, и я, и мы с тобой, и этот город, и эти блики на воде и отражения в витрине, да и сама витрина тоже, сама витрина тоже, да? Манекены же не виноваты в том, что их приговорили к статичности, когда бы не Елена, что Троя вам, Ахейские мужи, что коленки Бреда Питта, которыми оклеен весь Париж, его Париж, его город, точнее, город, который всё больше и больше становится его городом, с каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым встреченным здесь человеком, с каждой мыслью, рождённой от сочетания каштанов на бульваре и собачьих какашек, на которые трудно не наступить, если вертишь головой, вслед за мелодией из окна, вслед за запахов булочек из близ лежащего кафе. Новый день, новая женщина, новая книга, Андреа переполняют предчувствия. Больше всего он боится, что им не суждено будет сбыться, хотя насильничать грех, как только, так сразу, вот поймаю рвотный порыв, когда книжку эту невозможно будет сдержать внутри и понесётся душа в рай, ещё чуть-чуть, ещё один шаг, step by step, запах корицы, как же сводит он с ума, помноженный на триумфальную арку и афишную тумбу, позеленевшую от перманентной капели....

С другого берега

"Деревья прославленные не за красоту своих цветов - это клён, багряник, пятилистная сосна. Тасобаноки - "дерево на краю поля" - звучит неизящно, но, когда облетит цвет с деревьев и все они станут однообразно зелёными, вдруг неожиданно, совсем не ко времени, выглянут из молодой листвы и ярко заблещут листья "дерева на краю поля". Чудо, как хорошо!"

Сен-Сенагон "Записки у изголовья", стр. 50 - 51.

"Отдельное дерево, само по себе, не имеет никакого значения..."
Генрих Вёльфлин "Ренессанс и барокко", стр. 258.

Елена

Сказать вам из какого сора-племени
Сказать ли из какого сюра-пламени
Растут девчонки, здесь вперёдсмотрящие,
Уверенно идущие по улицам,
Смотрящие на всех случайно встреченных
Как на предмет победы неизменчивой.
Взрастаешь в тихом-тихом, славном городе,
Где даже перекрёстки гипнотитески
Тихи и где родители всех знают,
И родителей
Все знают до какого-то колена, до престола.
Ходить в колледж, возиться ночью с книжками,
Дружить с щенком приблудным, или с девочкой,
Которую забудешь в то мгновение,
Когда они исчезнет с поля зрения.
Войти в Париж неслышно и невидимо,
Здесь прорастать застенчивым кустарником,
Жить в комнатке без вида из окна,
Точнее вид на крыши и на башню,
Ту самую, вдали, чтоб знать - ты точно
В Париже, а не где-нибудь ещё.
Откладывая франки или еврики,
Ходить в кафейню где-то возле офиса,
Ходить в кино одной всегда, поскольку
Подружек ты в Париже не найдёшь,
Париж - мужчин столица, только парни
Здесь могут завестись как тараканы,
Когда ты их не хочешь заводить.
Или захочешь, всё равно одна,
Зачем страдать и тело молодое
Рвать ночью кончиками пальцев,
Но всё равно - одна, и нет любви.
Париж печальный город одиночек,
Случайных связей на один-два раза,
Смотреть в глаза соседям по перрону,
Смотреть в глаза, но и не видеть глаз,
Томиться, ждать, вязать кому-то свитер,
И за бокалом красного вина
Мечтать о тёплом пляже под Марселем,
Когда он рядом и почти с тобой -
Когда вы доберётесь до отеля,
Он будет твой на несколько-то минут…

Внутренний двор

Сегодня нужно отпускать птичек на волю... Однажды ты открываешь газету с гороскопом, и понимаешь, что на каждый знак у тебя есть свой претендент, это старость, Андреа, это зрелость, когда ты оказываешься опутан всякими там отношениями, даже если большинство из них под спудом, как Марго или Рита, про которых не понятно, то ли они есть, то ли их нет, но, ведь, не отпускают же, или это ты их не отпускашь, длишь где-то внутри, продолжаешь ткать пряжу ожидания, вот и они плетут свою паутину у тебя в мозгу, в укромном уголке чердака, куда не доходит солнечный свет, где темно и сыро, или темно и сухо, чрезмерно выросший город - это уже не город, а несколько городов, как написал Платон и у меня нет оснований не верить Платону.

Дело в том, что вот ты живёшь, как плывёшь под толщей воды, погружённый в себя, под спудом, под песком, а встречаешь человека, девушку с глазами-озёрами и запахом молока, с изысканными раменами и алыми ланитами, и вот ты потревожен и мысли закипают и всё вокруг начинает актуализироваться и жить предчувствиями. Андреа живёт предчувствиями, которые неожиданно перебрасывают мосты-мостики в прошлое, как тот гороскоп, который выкликает давно не существующих в твоей реальности людей, я люблю тебя, водолей и я давно уже не люблю тебя, скорпион, я заебался думать о тебе, весы, ты сама выбрала свой путь, я уважаю твой выбор, давай и ты будешь уважать мой, я боюсь за вас, рак и лев, берегите себя, следите за здоровьем, следи за собой и будь осторожен овен, которому когда-то привиделась Богородица (самое время вспомнить её сегодня), ну и так далее, так далее. На некоторые знаки образуется нечто вроде живой очереди, скажем, на того же водолея, про кого ж теперь думать, думая о водолее, о тебе или о тебе? Ты же понимаешь, что существует квота: один знак - один человек, это как когда ты выпиваешь в одиночестве, то твои тосты, обращённые к отсутствующим персонажам тоже, ведь, выстраиваются по мере значимости тех или других физиономий, уже не город, но города, да.

Вот ведь как получается - зачем-то тебе встречается прекрасная Елена, которая вдруг оживляет внутри тебя засохшие-подсохшие фантомные корчи, оживляет других людей, в которых ты продолжаешь длиться, которые продолжают длиться в тебе, как этот город, как эта погода (сегодня солнечно, но я не обольщаюсь), как этот воздух, состоящий из множества самых разных запахов, давай попробуем провести инвентаризацию - река, цветение деревьев, пыль, какие-то парфюмы, пары бензина, кофе (если ты проходишь мимо кафе), а потом уже и звуки начинают претендовать на звание запахов и вытеснять запахи из твоего сознания, так как существует квота, так как воспринимательная твоя машинка не безгранична, и ты всегда должен выбирать в каком направлении двигаться и что воспринимать, а что отметать с самого начала, это осуществление и естьнастоящее настоящее, из которого вырастает и приближается будущее.

Мы никогда не узнаем, почему женщины не едят сердцевину латука, так как это место в "Застольных беседах" Плутарха отсутствует, не дошло до нас, вопрос сохранился, а вот ответ не сохранился, не дошёд. Вот ведь как - вместо того, чтобы на всех порах мчаться вперед, ты оборачиваешься назад и превращаешься в соляной столб, не оборачивайся, Орфей, не оборачивайся!

Муравьи и дактили

Как быть? Елена похожа на Амели из одноимённого фильма, она чернава и глазаста, она так непосредственна, что кажется - вокруг неё всё время ветер, задирающий юбку, она идёт по жизни по бульварам смеясь, легко, подпрыгивая от переизбытка чувств, она как аппарат для производства всяческих разнообразных эмоций, лупает глазами, будто бы ест округу, напевает и пританцовывает, хороша не по годам, кстати, сколько ей лет, сразу и не определишь её возраст.

Андреа склеил её на бульваре, точнее, она сама склеилась, точнее, так получилось, слово за слово, теперь уже и не вспомнишь и разбираться лень, просто были токи, просто искра проскочила, будем думать, что искра. Они сидели в кафе за соседними столиками, знаешь, че, иногда так бывает, че, что ты чувствуешь себя словно бы внутри молодёжного фильма, кто-то со стороны говорит за тебя слова, двигает твои руки, ты перестаёшь узнавать свои интонации, зато легко видишь, как это выглядит со стороны... Потом оказывается, что вы знаете друг друга словно бы сотню дней, хорошо знаете и не можете отлепиться друг от друга, хотя, с другой стороны, переходить к решительным действиям как-то рановато, не надо грязи, хлопот и мужеско-женской суеты - Андреа шумно вздыхает от всех этих привычных мыслей - не надо грязи, че, но сюжет требует развития и они отправляются в путешествие, встречаются на следующий день, так как Елене нужно навестить родителей в городке Вандевр, это недалеко от Пуатье, и вы продолжаете активно общаться, перебивать друг друга, хотя в дороге ваша взаимная активность немного успокаивается, можно подолгу смотреть за окно, наблюдать как виды нехотя сменяют друг друга.

Проблема Елены в том, что она встретилась Андреа на излёте лета, когда в нём уже накопилась усталость от этого времени года, я заметил, что усталость от лета, несмотря на все радости и бонусы, откладывается внутри организма ещё быстрее, чем от изматывающего марафона зимы. Или это возраст. Или ты забыл вовремя побриться и щетина тянет тебя в зону угрюмости. Ты читаешь гороскоп и понимаешь, что независимо от того, что в нём определено сегодняшнему дню, день будет таким, будто бы его и не было вовсе. Но - Елена. Но - ты не один. Но - никто не знает, чем всё это закончится, может закончиться, а почему, собственно говоря, всё должно как-то закончиться. А потому что ты же понимаешь, что это не есть твоя судьба... ты что, думаешь, что у тебя с этой чёлкой будут общие дети? И кто решил, что дети - это и есть основная твоя цель, цель твоей жизни? Никто не виноват, что Андреа осталось жить два дня, правда, он ещё и сам не знает об этом, а если и узнает, то в самую последнюю очередь, да?! В момент перехода, так что ли?

Но этому будет предшествовать долгая поездка в Пуатье, и от Пуатье до недалёкого теперь Вандвера, легкомысленные прогулки на свежем воздухе, головокружение от близости и от успехов сближения, когда Елена заходит к родителям, а ты, чтобы не смущать будующих родственников, ты идёшь на местное кладбище, любой город - это его кладбище, че, долго бродишь вдоль и поперёк, считывая имена и фамилии, которые ничего тебе не говорят и никогда уже ничего не скажут, как, о, странный знак судьбы, ты натыкаешься на могилу своего кумира, точнее того, о ком ты часто думал, читая его книги, вот уж не знал, что Мишель Фуко похоронен именно здесь, ну, да, он же, кажется, из этих тихих мест, вот поэтому и не скажешь, что отсюда, скромный камень и надпись о том, что он, ну, да, профессор, кто бы спорил, че, профессор кислых щей (кстати, откуда произошло это фразеологическое сращение и как его перевести на французский?), кто бы мог подумать, да...

МИШЕЛЬ ФУКО


Покойся прах до радостного утра, а вокруг - буржуазность, непреодолимая до сведённых от напряжения скул, тугая, пыльная, тупая, как вышки ёлочки темнеют, а между клёнами синеют, то там. то здесь, в листве сквозной просветы в небо, что оконца. Потом ты забираешь Елену из дома невидимых родителей и отправляетесь в обратный путь, дни становятся всё насыщеннее и плотнее, вроде бы и дел особенно никаких, хотя ты придумал название своей книге, она будет этапной, ты вложешь в неё все свои знания и силы, весь свой опыт отчаянья и преодоления отчаянья, он выйдет обязательно и только в "Галлимаре" с фирменной красной каймой по краям обложки, с красной траурной каймой, как у распорядителя гражданской панихиды, в этом воздухе слишком мало кислорода, че, и слишком много смерти, смотри, что тебе пророчит гороскоп во второй половине недели, во второй половине дня, нельзя дышать и твердь кишит черваями, вчера ты застыл на пороге нового открытия, потом встретил Елену и открытие (как и любая иная умозрительность) отступило под натиском реальности, под давлением обстоятельств, да, к нему приятно возвращаться - с мысленной ленцой, оно само продолжает путь вызревания в тебе, обрастает подробностями и плотью, обратная дорога до Парижа кажется чуть-чуть короче, Елена щебечет и касается твоего плеча аккуратными, наманекюренными пальчиками, конечно, завтра вы обязательно должны встретиться (кстати, я так и не спросил чем она занимается, да какая, собственно, разница, она же тоже не спрашивает, чем я промышляю в Париже и, между нами, девочками, правильно делает, что бы я мог ей ответить?! несмотря на то, что на эти дни намечены первые страницы самой главной моей книги, книги, да. Но книга, как любая умозрительность, никуда не сбежит, всегда будет рядом, со мной и во мне, прорастать, прорастая, да, обретая подробности и не-ко-то-ру-ю плотность плода, и послезавтра, и послепослезавтра, а потом, когда неделя исчерпает свои соблазны, мы встретимся с ней в понедельник будто бы с чистого листа, с чистого листа.

Ярко освещённые залы

Я не курю и качаю пресс. Последние несколько дней своей жизни на этом свете, Андреа провёл без сигарет (сначала было трудно, потом щикотно, потом забавно), в попытках привести спортивную форму в порядок. Вообще-то, он ещё ничего, для своего возраста, худ, поджар ("чуть человеку стукнет тридцать лет // он, как мертвец, уже созрел для гроба. // Тогда и надо всех вас убивать."), но, тем не менее, нужно же что-то делать... хоть что-то.... вот, скажем, книга.... Андреа она представляется в виде толстой кипы испасанных страниц. От руки. Настоящие книги только от руки и пишутся.

Почему словам нельзя верить? Мы говорим о том, чего нет. Мы говорим только о том, чего нет, потому что о том, что есть говорить не имеет смысла. Не имеет смысла, то есть буквально. Мы можем говорить только о том, чего нет, а то, что есть - оно само в себе вопиет и о себе напоминает. Если объект/субъект переместился в область речи, это автоматически означает, что говорят о несуществующем, что говорят не о том как есть, но о том, как должно было бы быть; это говорит о том, что из плоскости реальности мы переместились в область представлений. Реальность молчалива. Мёртвая природа, насупленная и отчуждённая как на натюрмортах Моранди, обступает нас со всех сторон, похожая на толпу измождённых каторжников. На лицах и на плечах у предметов проступают инвентаризационные номера, реальность посчитана, обсчитана, взята на прицел, на прицеп, никогда ещё разрывы между означающим и означаемым не достигали такой зияющей и головокружительной пустоты-густоты.


Слов нет, в словах нет смысла (я не курю и качаю пресс - не слова, но поступки, слова лишь следствие, да, а там, где поступки следствия слов, разве так, вообще, бывает? Ещё бывает, да), отныне важным оказывается лишь то, что запрещает суббота. Давай сойдёмся на том, что мы видим, что реально действует - отныне меня интересует лишь вершина айсберга, без подтекстов и подводных течений. Мне более не важно, какими причинами вызваны те или иные твои поступки, отныне мне важны лишь сами эти поступки, какими бы причинами они к жизни не вызывались, понимаешь? Мне тоже нужно научиться верить миру, и тут только одна отмычка, только один ключ - другой человек, то есть, ты. Встречая очередную привязанность ты будто бы снова получаешь шанс открыть консервную банку, в котором законсервирована окружающая тебя реальность. В собственном соку. Чего бы тебе не говорили. И что бы ты сам не говорил. Послушай, возможно именно поэтому мир и непознаваем - он кончается вместе с чувством, вместе с ускользающим от тебя любимым человеком, то есть, в принципе, ты, конечно, можешь понять его внутреннее устройство, но только тогда, когда ты сосредоточен на ком-то одном, и не на один год, пока вы едины, вы непобедимы, сколько лет, сколько зим - для того, чтобы вытащить правила и устройство из этой непроявленной немоты. Человек как отмычка, да?! Только сосредоточившись на одном человеке, только поместив яйца в одну корзину, так как иначе ты ничего не добьешься, получится всё равно как улицу отапливать, потому как возникают сквозняки и ты никогда не нагонишь температуру до нужного тебе градуса. Ты будешь удивляться, почему всё постоянно идёт не так, как надо, наперекосяк, почему постоянно ускользает от понимания, а всё просто - ты не сосредоточен на одном, ты отвлекаешься на постороннее, на потусторонее, твой феншуй обижен и мстит.

Давай, будем доверять друг другу, пытаться это сделать, чтобы мир открылся как тот бутон, из которого, вдруг, возникают пыльца и запах счастья. Андреа снова ловит отзвук, отсвет другого человека, готов уже бежать за юбкой, сломя голову и вот уже в голове его возникают планы воздушных замков, которые они начнут возводить день за днем, замки доверия и взаимной заинтересованности, строения прорастающие в реальности, опрокинутые в реальность из словесного небытия. Доверять, доверять - вот главное слово, главное действие, Андреа словно бы стоит на пороге важного, фундаментального открытия, его глубоко волнуют сместившиеся акценты, ему кажется, что реальность стала чуть ласковее, чуть мягче, ещё чуть-чуть и она откроет перед ним откровенные объятья, как в боулинге, как в пиццерии, как в кинотеатре, как в китайском ресторане, когда за супчиком из акульих плавников на висках выступает пот как проявление подлинности твоего собственного существования. Париж цветет и пахнет, каменные лепестки улиц тянут свои серые бутоны к небу, всё живёт предчувствием и предвкушением, доверять только бы научиться доверять , что, в данном случае, звучит как эвфемизм и продолжение терпения. Не волноваться, нетерпенье роскошь, давай пойдём медленно-медленно, чтобы сгоряча не наломать дров, да? Я не буду торопиться, я буду ждать, слушая по вечерам бесконечные пластинки или гуляя в одиночестве по набережным. Надо только выучиться ждать, надо быть спокойным и упрямым, чтоб порой...

Андреа чувствует себя на пороге новой жизни, грудь теснит не только весна, но и новое весенее знание. Ещё чуть-чуть и золотой ключик станет наш. Ты прописываешься в городе не тогда, когда ты прописываешься в городе, а когда ты начинаешь думать, что хорошо его знаешь, что хорошо изучил его вдоль и поперёк, а город берёт - и раз - открывает такое то, о чём ты думать не думал и подозревать не подозревал. Радость открытия перебивает все прочие запахи и цвета...Когда бы не Елена... Про Елену стоит написать отдельно, Елена - не Гекуба. Что Троя вам, ахейские мужи?!

"Вот ключ ты видишь? Жалкая вещица...

"Слоняясь без пути пустынным краем, // Ты затеряешься в дали пустой. // Достаточно ль знаком ты с пустотой?" Думаю, достаточно, подумал, сворачивая с улицы на улицу, осознавая повороты как точки бифуркации пустоты, как центры минус-силы, про себя отметь, не бессилия. но минус-силы, которую каждый раз даёт разреженный простор, стоит только коснуться его взглядом, выйдя из системы домов в некоторую бессистемность пространства, бессистемность перехода из одной структуры в другую (над всем этим висит бессистемное небо, похожее на сцену театра, в котором аншлаг и после буфета началось второе действие). Вот и "Фауст" Гёте тоже структурно похож на город - есть старая площадь первой части, чёткая отстроенность средневекового пространства, связанная со знакомством и причащением к чудесам, а есть часть вторая - разваренная и свободная, продувная, проветреваемая всеми ветрами, со сломанной форточкой-фромугой, чистый постмодернизм.

Елена появляется всего дня на два, на три, высшей точкой, взлётом, апофеозом всего чего только угодно - жизни, гносеологии, герменевтики, отнологической антологии, экзистенциальной изжоги, творческого кипения (кажется, Андреа окончательно решает засесть за свою первую книгу), религиозного прорыва, всего на три дня, под дождем и с круасаном наперерез, чтобы соединить и восстоединиться. Высшая точка, да.

У них не было секса. И не будет. Поэтому отношения достраиваются. Виртуальность - высшая точка развития цивилизации. Отсутствующий купол. Виртуальность, сменившая умозрительность. Виртуальность выше по силе восприятия и воздействия, чем умозрительность. Умозрительность более натуральна, естественна, органична, природна. Виртуальность - механистична, она железный плод, соскользнувший с цельнометаллического древа информационных технологий, у неё привкус меринды. Умозрительность свяхана (легко раскладывается) на ум и зрение. В виртуальности много флирта, выхолощенного, плотного, потного, наркотического почти, воздействия. После виртуальности всегда бывает похмелье. Умозрительность похожа на занятия любовью, а виртуальность - на голый секс без чувств. Умозрительность - стекло, виртуальность - войлок. Нынешняя цивилизация именно таким путем и шла - только личная фантазия открывает доступ к свободе. Свобода в открытом доступе является только фантазёрам, только в мечтах, в dreams. Всё это неуловимым образом связано с сексом, завязано на секс, и, таким образом, что, в конечном счёте, современный человек - это виртуально-умозрительный человек, живущий в полях своих представлений, заблуждений, фантазий и схем. Средневековый человек тоже не был реалистом, однако, реальность шла к нему по касательной, современная реальность обволакивает человека личинками подобий и симулякров, ловит и не отпускает, вырваться уже невозможно, уже и мир заколдован, заговорен, враждебен и немощен в ситуации отсутствия первородств. Приучение к исповеди, научение дискурсу оборачивается кушеткой психоаналитика, той же самой исповедью, вывернутой наизнанку - вместо умозрительности отныне царствует виртуальность, ты уже не себе говоришь (Бог не внутри тебя, Бог умер), а выкрикиваешь откровения в неструктуированное пространство чужого слуха.
Б-р-р-р-р-р-р.

Тут ведь вот что ещё важно: характер отношений протогониста и его окружения. В романах Кортасара главный герой был всегда окружен общественно-активными людьми, анонимными трудоголиками, теперь же он остался один, совершенно один, его окружение - это его тело, его запах, его миазмы, его женщины, наконец. Он один, он голоден, он нисч, виртуальность окончательно сменила более теплокровную умозрительность, исчерпав до дна все источники и ресурсы теплокровного. Отныне нам доступны только буквализированные метафоры и секс как близость - одна из них, одна из них. У Елены и Андреа не было (и не будет) секса, именно поэтому у них всё получится, всё получилось, но, если задуматься, что именно получилось-то?! А то, что сложилось, все эти пазлы, этот пасьянс, all that jazz, невидимый и свободный, легкий, воздушный как рецедив солнечной умозрительности дождливым летом ленивого отчаянья.

Елена появляется всего на три плотных, жёстко, целиком и полностью, застроенных дня. Это означает, что Андреа осталось существовать тоже всего три дня. Жить ему осталось три дня, понял?